И с этими словами он в бешенстве выбежал из Подковы, крича что-то по-пунийски. Воспользовавшись тем, что Куал был поблизости, я попросил его перевести слова Бальтазара.
– Он проклинает наших прадедов за то, что они проиграли войну против Рима, – объяснил юноша.
Я съязвил с истинно римской надменностью:
– Уж лучше бы он проклял их за то, что они эту войну начали.
Начиная с этого момента в нашем лагере все говорили только об убийце Узбааля, и охотники-пунийцы, дорогая Прозерпина, стали называть это чудовище почему-то на латинском языке
Наконец наступила ночь, и вместе с ней страхи, всегда рождающиеся в темноте. Было новолуние, и мрак накрыл нас так, словно мы все разом ослепли. Ночная прохлада остудила страсти, кипевшие внутри Подковы: ярость и горе охотников сменились печалью. Мои рабы сгрудились, точно людское стадо, вокруг маленького костра: они обменивались шутками, чтобы скрыть свой страх. А я боялся еще больше, потому что Голован бродил где-то поблизости, прячась в этой ночи, черной и безбрежной, как океан. И нас от него отделяла лишь тонкая изгородь из колючих веток кустарника.
И в этот миг, Прозерпина, я задал себе извечный вопрос, который задают себе те, кто путешествует не по своей воле: «Что я здесь делаю?» А на самом деле человек, странствующий вынужденно, никогда, никогда в жизни не должен спрашивать себя: «Что я здесь делаю?» – ибо, поступая так, он подвергает сомнению свое прошлое и ставит под угрозу свое будущее. Подобные раздумья могут довести человека до отчаяния.
Я приказал рабам разжечь еще пару костров: так хотя бы пространство внутри Подковы было полностью освещено. Не успели они развести костер у входа в наш лагерь, как мы заметили, что к нам приближается какая-то человекоподобная фигура. Я стоял очень близко от этого уязвимого участка наших укреплений и прекрасно помню, что кровь застыла у меня в жилах, словно вдруг ударил мороз. Но это оказался не Голован, а Бальтазар, который возвращался назад. Прогулка по пустошам в полном одиночестве усмирила его гнев, если не совсем, то частично. Он посмотрел на меня, а я по собственной глупости показал ему, что мной овладел страх, потому что стал объяснять свой приказ разжечь костры.
– Эти разбойники, банда беглых рабов Торкаса рыщет по пустыне… – оправдывался я, заикаясь. – Так мы сможем увидеть их, если они приблизятся.
Бальтазар только презрительно ухмыльнулся.
– Ну да, конечно… бандиты… – пробормотал он на ходу, поравнявшись со мной.
Негодяй насмехался над моими страхами, и это меня взбесило, но я сдержался, потому что не хотел больше с ним ссориться.
Вскоре мы все собрались у большого костра и окружили огонь плотным кольцом. Сервус сидел справа от меня, а Куал справа от него. И как это ни странно, их пальцы переплелись! Куал гладил руку Сервуса, который осторожно пытался не допустить, чтобы пастух обнял его за талию или положил голову ему на грудь. Воистину, Прозерпина, любовь подобна пауку: она находит для себя самые укромные уголки.
Тревога усиливалась: по другую сторону нашей убогой деревянной стены раздался вой каких-то животных.
– Вы слышите? – встревожился я, проявив недостойное для своего происхождения беспокойство.
– Это просто гиены, – совершенно равнодушно заметил Бальтазар, наблюдавший за языками пламени, не переставая жевать круглый и плотный пунийский хлеб.
Да будет тебе известно, Прозерпина, что из всех животных только гиены умеют смеяться. Охотники хорошо знали их повадки, а я нет, и от этого демонического хохота меня бросало в дрожь. И, судя по этим звукам, вокруг Подковы их собралось довольно много.
– Почему они сюда явились?
– Это все из-за тебя, – ответил Бальтазар.
– При чем тут я?
– Вам, римским соплякам, наверное, рассказывают, что огонь отгоняет диких зверей, а на самом деле все наоборот: он их привлекает, и в первую очередь гиен, которые обычно охотятся на животных, убегающих от пожара. Они появились потому, что ты устроил здесь столько костров.
