– Ты нам нужен, Марк Туллий, – сказал Адад. – Если бы речь шла о жирафах или страусах, в твоем присутствии не было бы никакой необходимости. Но это исключительное существо будет очень ценной добычей, и еще до нашего приезда в Утику о нем все узнают. Мы не сможем погрузить его на корабль, потому что гораздо раньше известие о нем дойдет до ушей губернатора Нурсия. А это известный вор, ты и сам знаешь. Поскольку мы простые провинциальные плебеи, он непременно придумает какой-нибудь трюк, чтобы завладеть нашей добычей и приписать себе наши заслуги. Только ты можешь это предотвратить. Даже сам Нурсий не решится присвоить кошелек и славу сына твоего отца. Мы правы, и ты сам это знаешь.
Иногда случается так, что генералы проявляют чудеса храбрости лишь потому, что солдаты не позволяют им струсить. Чтобы скрыть свою трусость, я ответил им так цинично, что моему бесстыдству позавидовал бы любой отпрыск знатной римской семьи, желающий получить магистратуру.
– Браво! – сказал я, хлопая в ладоши. – Именно это я и хотел услышать и собрал вас здесь именно затем, чтобы убедиться, что вы не пали духом!
После этих слов они ушли, а я потушил светильник и лег в постель, защищенный лишь занавесями из ткани.
Нервы не давали мне заснуть. От любого, даже самого легкого шороха меня бросало в дрожь. Вдруг я услышал какой-то шелест и приподнялся на локтях, объятый тревогой. Одна из занавесей была достаточно прозрачной и позволяла мне разглядеть какую-то тень по другую сторону ткани. Это был Сервус, который спал, свернувшись калачиком у моего порога, как полагается рабам. Все было в порядке. Я снова прикрыл глаза, и в моем мозгу на грани сна и яви возникла знакомая фигура: Ситир, ее удивительное тело с изящными и сильными мускулами.
В полусне мои прикрытые веки превратились в занавес, на фоне которого на сцене появлялись, словно актеры, волнообразные очертания тела ахии. Я видел ее воинственную женственность: тонкий точеный нос, твердые, точно мраморные, ягодицы, худые, но сильные руки. Мой разум велел мне бороться с желанием. «Эта женщина не почтенная римлянка, но и не проститутка, она тебе не подходит», – говорил я себе. Мне было непонятно, почему я вдруг так желал ее, что не мог этому противиться. По большому счету, разве есть занятие более бесполезное, чем пытаться обуздать плоть при помощи разума? Дражайшая Прозерпина, я присутствовал при бесконечных дебатах о границах власти богов, но никогда в жизни не слышал, чтобы какой-нибудь философ – хотя бы один-единственный – отрицал власть фаллоса.
Я пребывал в этом сладком забвении, когда услышал какой-то далекий и неопределенный шорох, ставший постепенно фоном для танца Ситир. Где-то под моим изголовьем что-то тихонько зашуршало, словно мышонок забрался под мою подушку. Я на минуту прислушался, но глаза открывать не стал.
И тут раздался этот звук: словно где-то вдали стадо быков раздувало ноздри. Куал рассказал нам, что именно такие звуки предваряли первое появление чудовища на поверхности. Но в ту ночь я потерял способность рассуждать здраво, и у меня возникла только совершенно детская мысль: «Ничего страшного со мной случиться не может, потому что Ситир караулит Логовище Мантикоры». Кажется, я ненадолго заснул, но меня разбудил шум, который теперь раздавался где-то близко: кто-то царапал деревянные доски. В голове у меня снова возникла та же мысль: «Логовище Мантикоры… Ситир там караулит». И вдруг меня осенило: «А что, если это не единственный выход? Даже кролики знают, что из норы надо делать несколько лазеек!» И как раз когда меня озарила эта идея, я почувствовал, как что-то касается моего лица, моей щеки, которая лежала на шелковой подушке. Оно было шероховатым, как кошачий язык.
Вот тут-то я разом открыл глаза и увидел нечто ужасающее, Прозерпина: лапу, руку, не похожую на человеческую, – ее пальцы были страшно длинными, и на них не было ногтей.
Голован вырыл туннель, который заканчивался прямо подо мной, и проделал дыру в основании паланкина, пробуравив ящик для багажа, матрас и подушку. Мы столкнулись с жителем подземного царства, который знал всю его географию, все пути в глубинах земли. Нам не дано было понять это существо, которое теперь оказалось под моей постелью. Его лапа тянулась наружу из дыры в матрасе. Я был настолько глуп, что задался вопросом: «Интересно, а где его вторая рука?» Ответ: она обвивала мою шею, словно змея. И его конечности, тонкие и жилистые, обладали страшной силой: я не мог даже пошевелиться. Но уверяю тебя, Прозерпина, мой вопль долетел, наверное, до Субуры!
Паланкин превратился в воронку из сломанных досок, которая затягивала меня в пропасть. Представь себе, Прозерпина, что кто-то делает дырку в середине стола и начинает затягивать в нее скатерть: картина была именно такая. Все вокруг меня колебалось и увлекало с собой в недра земли. Из матраса, превратившегося в воронку, летели во все стороны тысячи перьев. Лапа сжимала мою шею, и я мог только вопить от ужаса. И тут до меня донесся голос Сервуса:
– Доминус, доминус! – кричал он. – На помощь! На помощь!
