Но Ситир бегала быстрее, чем это чудовище, и расстояние между ними сокращалось. Когда охотники увидели это, они поднялись в полный рост и стали подбадривать ахию своими хриплыми пунийскими голосами. Монстр пытался добежать до Логовища Мантикоры, но не успевал его достичь. И даже я, которому надлежало демонстрировать
Я уже раньше заметил странные наросты на поясе чудовища и счел их опухолями на его теле, но ошибался. Когда Ситир почти догнала Голована, он раскрыл один из этих карманов и рассыпал по земле пригоршню темных мохнатых шариков, по размеру и по форме напоминавших крупные каштаны. Все произошло так быстро, что мы не сразу поняли, в чем дело, когда увидели, как Ситир споткнулась, упала и покатилась по земле. Она бежала с такой скоростью, что долго не могла остановиться, и наконец замерла, подняв в воздух целое облако пыли. Мне вспоминается ее визг, полукошачий-полуженский; в нем звучали разочарование и ярость. Чудовище остановилось на миг около Логовища Мантикоры, обернулось и, увидев поверженную наземь Ситир, испустило победное рычание и нырнуло в свое подземелье.
Мы все бросились к Ситир, но не отважились подойти к ней близко или предложить помощь, так она была разъярена. Ахия ругалась на недоступном нам языке, пытаясь избавиться от отвратительных тварей, которые вцепились ей в ноги. Те мохнатые каштаны, Прозерпина, оказались мерзкими существами, которые, ударившись о землю, выпустили тонкие ножки в две пяди длиной. Они присосались к ступням и голеням Ситир, и по выражению ее лица было ясно, что эти твари причиняют ей боль. Потерпев поражение, она ругалась, как последний кабатчик Субуры, отрывая от кожи этих животных, и давила их голыми пятками.
Мы – братья Палузи, Сервус и я – переглянулись. На всех лицах застыло одинаковое выражение: смесь ужаса и недоумения. Все мы осознали, что столкнулись с существом иной, неизвестной природы.
Вечером того же дня Ситир Тра решила дежурить у Логовища Мантикоры и уселась у самого края ямы. Ее поза казалась мне скорее пригодной для молитвы, чем для военного караула: она сидела на земле, скрестив ноги и опустив подбородок на грудь. Было неясно: то ли Ситир наблюдает за отверстием в земле, то ли размышляет о богине Гее. Ее обнаженная и неподвижная фигура казалась высеченной в камне.
Я наблюдал за ней, расположившись на почтительном расстоянии. Сервус стоял рядом со мной.
– Что она сейчас делает? – спросил его я. – Молится или несет караул?
– И то, и другое.
Начинало смеркаться.
– Неужели она собирается провести ночь здесь, вдали от Подковы, у самого логовища монстра? – поинтересовался я.
– Весьма вероятно. Ахии могут быть непоколебимы, особенно если испытали поражение.
– И она останется здесь на всю ночь в полном одиночестве? А как же гиены?
– Гиены слишком умны, чтобы попытаться напасть на ахию.
Мрак быстро спускался на землю. Я удалился в свой паланкин и позвал к себе только братьев Палузи и Сервуса. По моему приказу раб плотно задвинул занавеси, и мы устроились вокруг масляного светильника. Мне хотелось поговорить с ними так, чтобы никто больше не слышал нашего разговора.
– Я размышлял о случившемся, – заговорил я очень тихо, – и одно обстоятельство меня особенно беспокоит. – Пламя светильника озаряло наши лица. Все наклонились в мою сторону, чтобы расслышать мой шепот. – Это неизвестное существо уже убило трех человек.
Адад и Бальтазар молча переглянулись.
– Мне кажется, – пояснил я, – что мы собирались охотится на монстра, но на самом деле это он охотится на нас.
Сервус сглотнул. Братья Палузи, казалось, не испытывали страха:
– Тем более заслуженными будут наши лавры.
Адад хотел убить чудовище ради выгоды, а Бальтазар ради мести, но, так или иначе, они снова были заодно, как истинные близнецы, каковыми и являлись. А мне на самом деле просто хотелось выяснить, могу ли я оставить это предприятие и вернуться домой, потому что после всего пережитого моя трусливая душа, Прозерпина, уже повидала гораздо больше всяческих ужасов, чем могла вынести. Но с другой стороны, как тебе прекрасно известно, я дал им слово возглавить наше предприятие и не мог уехать, если они хотели остаться. А братья не имели ни малейшего желания бросить эту затею.
