Я просто никак не мог вернуться с пустыми руками. Главным образом потому, что, когда этот человек с бычьей шеей и могучей головой смотрел тебе в глаза, ему невозможно было лгать. Что я мог ему поведать? Что какая-то голая женщина с буквами X на груди и на спине оказалась храбрее его первенца?
А вторым препятствием, не дававшим мне покинуть экспедицию, была она – Ситир.
Как раз когда мы покидали Подкову, я чуть-чуть приоткрыл занавеску и увидел ее. Она сидела на огромном камне, спиной к солнцу, и ее бедра затмевали светило. Ее кулаки были сжаты, а во взгляде сквозили разочарование и раздражение.
Возможно, ее хваленое военное искусство, убедиться в котором случай мне пока не представился, было не более чем выдумкой, но я, вне всякого сомнения, был обязан Ситир жизнью. Сейчас вся ее фигура, одновременно женственная и воинственная, казалась невероятно величественной. Думаю, Прозерпина, что именно тогда, видя, как она разочарованно смотрит на меня издалека, я впервые проникся к ней сильным и искренним чувством. Да, она была прекрасна и телом, и духом.
Ситир Тра разительно отличалась от всех женщин, с которыми я сталкивался раньше; она была полной противоположностью типичной римской матроны, благопристойной и пышнотелой. И представь себе, Прозерпина, именно благодаря этому абсолютному ее несоответствию нашим представлениям о красоте она начинала казаться мне привлекательной.
По моему приказу носильщики пошли обратно. Когда мы очутились внутри Подковы, я вышел из паланкина и обратился к братьям Палузи и их охотникам.
– Хорошо, согласен, – произнес я с тяжелым вздохом, как человек идущий на значительные уступки, – но с одним условием: с этой минуты и до конца нашего предприятия вы соглашаетесь при свидетелях считать меня своим патроном и подчиняться мне во всем.
Все, во главе с Ададом, обрадовались и выразили свое согласие. Все, кроме Бальтазара, который не стал возражать, но и не принял участия в общем ликовании. Чтобы немного разрядить обстановку, я пошутил, как это делают в Субуре:
– Вы будете беспрекословно выполнять мои указания. Однако, если мне снова придет в голову отправиться ночью в полном одиночестве в пустыню, предупреждаю: я прикажу распять каждого, кто меня не остановит.
Все расхохотались, но теперь они смеялись со мной, а не надо мной.
Оставалась Ситир. Она не была обязана выражать свое мнение, но сделала это. Ахия подошла ко мне вплотную, шагая по прямой и глядя мне прямо в глаза, остановилась и впервые не назвала меня птенчиком:
– Марк Туллий, я рада за тебя.
Сказав это, Ситир удалилась. Я рассмеялся:
– Такое красноречие меня обезоружило!
Братья Палузи со своими охотниками провели остаток дня, изготавливая ловушки и располагая их вокруг Логовища Мантикоры, потому что приняли решение поменять свою стратегию. Я дал им добро, поскольку в охоте они смыслили больше меня, но в успехе сомневался.
– Это чудовище не глупее нас и не попадет в ваши ловушки, – говорил я Ададу, но он мне не верил и по-прежнему считал, что мы имеем дело со зверем.
– Голован ходит на двух ногах, – попытался убедить его я, – ты это видел не хуже меня.
– Медведи тоже встают на задние лапы, и у страусов две ноги, но они от этого не перестают быть животными.
– Ночью в пустыне я слышал, как он произносил мое имя, – настаивал я. – Голован умеет говорить, а если он говорит, значит он думает.
– Такого не может быть. Ты просто решил, что все уже потеряно, и тебе это послышалось. Всем людям кажется, что гиены смеются, а они просто так воют. Вот и с рычанием этого монстра то же самое получилось.
Все утро они трудились в поте лица и только около полудня решили передохнуть и немного подкрепиться. Все охотники сидели вместе в центре Подковы, когда один из них вдруг встревожился и спросил:
– А где Урньюл?
Его с нами не было. Все всполошились и забегали по лагерю, выкрикивая его имя и заглядывая в палатки из козлиных шкур. Ситир прекратила эти бесполезные хлопоты. Она обратилась к охотнику, который делил палатку с Урньюлом, протянула руку в его сторону и приказала:
– Эй, ты, принеси мне какую-нибудь вещь Урньюла.
Охотник поспешил исполнить ее приказ, и минуту спустя в руках Ситир оказался платок, который пунийцы используют, чтобы защитить шею и голову от ветра и солнца, и она приложила этот жалкий кусок ткани к своему телу. Как ты помнишь, Прозерпина, свое имя ахии получили, потому что на груди и на спине у них была татуировка буквы Х. Так вот, Ситир обеими руками сжала платок и положила его ровно посередине этого креста, между своими крошечными грудями, и подержала его там несколько мгновений, наклонив голову. Потом она подняла глаза и голосом, которому позавидовал бы любой учитель стоиков[44], произнесла:
– Урньюл погиб.
Братья Палузи и все их охотники испустили горестный крик. Подобно всем простолюдинам, как римским, так и африканским, они слепо верили в могущество ахий и ни на миг не усомнились в ее заключении.
