Этот путь длиной в километр дался мне труднее, чем мои долгие мучительные путешествия. Через двадцать семь лет моя бедная мать вновь должна встречать меня из плена. Когда я возвращался из Болгарии в 1918 году, ей было пятьдесят один, а сейчас, в сорок пятом, уже семьдесят восемь. За это время ей довелось потерять мужа и троих сыновей. Из всех ее детей в живых оставались только я, Йоксим и три дочери. Жива ли она еще? Или меня ждет черный флаг на ее доме? Она жила вместе с семьей покойного Живадина. Пока я шел, я вспомнил ее слова, сказанные два года назад, когда меня уводили: «Куда вы его ведете, ироды окаянные? Что он вам сделал?» Вспомнил и свой ответ: «Не печалься, матушка, увидишь еще своего сына!» Вот и наступила эта минута. Сейчас ей предстояло вновь увидеть меня, своего сына.
Дома моих братьев стояли в таком порядке: Теована, Йоксима и Живадина. Рисим погиб молодым и неженатым, от него осталось только имя на мраморной доске.
У Теована во дворе никого не было, у Йоксима играли внуки, но они меня не узнали. А когда я подошел к дому Живадина, сразу увидел во дворе мать, как она подзывает кур. Она еще носила траур по Живадину, его черный флаг развевался под крышей. Когда я показался в воротах, она застыла, но как будто меня не узнавала. Приложила руку к глазам, чтобы лучше видеть, и тогда воскликнула:
– Боже, сынок, ты ли это?
– Я, матушка!
Мы упали друг другу в объятия. Она зарыдала, я почувствовал ее слезы на своем лице. Заплакал и я.
– Пережил, сынок, тяжкие муки?
– Пережил, матушка.
– Мать тебя целых два проклятых года не видала!
– Много матерей никогда не увидят своих сыновей.
– Родная мать тебя не узнала. От тебя только кожа да кости остались!
– Хорошо, что хоть что-то осталось!
– Кто еще из наших выжил?
– Выжил Божидар, сын Вукосава из Пухова.
– Знаю Вукосава. А что с другими?
– Одни лежат в общих могилах, другие превратились в пепел и дым, третьи на дне пропасти, кого-то бешеные собаки растерзали, многие от голода преставились, а некоторых при возвращении домой новые власти расстреляли в овраге под Белградом.
– Сербы убили сербов?!
– Да. Мы от самих себя больше пострадали, чем от чужих. Мама, твое самое заветное желание я исполнил.
– Какое, сынок? Многие мои желания в жизни так и остались неисполненными.
– Я нашел могилу отца.
– Да что ты говоришь! И где же ты сумел ее найти?
– В далекой немецкой стороне.
– О, Господи! И как она выглядит?
– Вся заросла колючками и сорняками.
– Ну что ж! Теперь могу хоть завтра умереть! Тебя увидала, могила нашлась.
– Я кое-что тебе принес, – я пошарил в сумке и нашел косточку.
– Это его косточка, ведь так?
– Да, часть его головы.
– Господи, сынок, ты что, открывал его могилу?
– Да. Раскопал его могилу и взял с собой его голову.
– Ох, мой несчастный Никодие! Бедный наш хозяин! – мать начала причитать и целовать эту косточку.
– Что же ты кости свои оставил на чужбине! Сынок, а что же ты всю голову не принес?
– Я донес ее до Белграда, но там новые власти ее у меня забрали!
– Да зачем же ее отняли, это же не царская голова, а простого крестьянина.
– Обвинили меня, что это я убил какого-то партизана.
– Господи, да что же это такое! Вот окаянные! Ты и муравья не задавишь, а то человека убил, да еще нашего!
– Я, мама, еще кое-что тебе привез! – и я из сумки вытащил фотографию.
– Ох, мое сердце всего этого не выдержит! Это он на фото? Я плохо вижу.
– Да, вот это он! – я показал на изображение ее мужа.
– Какой он здесь худой! Кто тебе это дал?
– Один добрый человек. Шваб.
– Да разве шваб может быть добрым?
– Может. Всюду есть и добрые, и злые люди.
– Эту фотографию мы вставим в рамку и поместим рядом с семейной иконой, – мать плакала, целуя фотографию. – Неужели я дожила до такого?!
– Я принес еще одну косточку.
– Чья же она, бедный ты мой сынок?
– Радойко, сына Велисава Габоровича из Негришор, кузнеца.
– Знаю я их семью! Где же погиб этот мученик?
– Его, как и тысячи других, сожгли.
– Какие ужасы ты мне рассказываешь! Отнеси ее, когда будет время. Пусть у них хоть косточка от него останется. А что это у тебя на руке, сынок?
– Это клеймо, которое я буду вечно носить, матушка.
– Господь будет судить их за страшные дела. Сколько, сынок, ты добирался из такой дали?
– Два месяца, мама.
– И все время пешком?
– Пешком, мама. Через четыре государства.
– Кто еще прошел с тобой этот страшный путь?
– Было со мной еще два земляка из нашего края, но ни один живым не дошел.
– Кто же эти мученики, дитятко мамино?
– Живан, сын Драгойло Чикириза, каменотеса из Рти. Он умер в дороге, и мы похоронили его в венгерской земле.
– Знаю Драгойло, хороший был мастер, делал памятники моим свекру и свекрови. А кто был другой?
– Обрен, сын Странна Драмлича из Гучи.
– Слыхала про Странна. А что же с Обреном?
– Его новые власти арестовали в Белграде, обвинили, что воевал вместе с четниками Милутина Янковича, и расстреляли у одного ручья.
– Господи, что слышат мои глуховатые уши! А что же вы ели, дети мои, во время своего страшного путешествия?
– Дикие плоды и корешки разных растений, а встречались добрые люди, подавали нам хлеб.
