— Да-да, конечно, я вымою, — согласилась я, рассеянно глядя, как, распахнув дверь своей комнаты, женщина с маниакальной энергией принимается ожесточенно надраивать и без того чистый паркет.
— Вот и мой! Нечего стоять! — обернувшись через плечо, прикрикнула она.
Я уже было направилась к ванной с твердым намерением взяться за полы, когда из нашей комнаты донесся голос Жени:
— Мирослава, сейчас концерт начнется! Я телевизор включаю!
Я всегда смотрю по каналу «Культура» концерты пианиста Эммануила Когана. Моего бывшего одноклассника по музыкальной школе, знакомством с которым я очень горжусь. Смотрю и умиляюсь — в первом ряду непременно будут сидеть пятеро Мониных разновозрастных детей. И обязательно Рита. Рыженькая Рита, жена Мони. До того как Коган перешел в музыкальную школу при консерватории, Рита сидела с Моней за одной партой на сольфеджио и ни разу не назвала его Моней, как все. Только Эммануил. Строго. В любой ситуации. Коган боготворит свою Риту. Вот уж кому повезло! Много бы я дала, чтобы очутиться на ее месте.
Пока я предавалась воспоминаниям детства, в замке загремели ключи, распахнулась входная дверь, и в квартиру ворвался сын. Лицо Сергуни горело ярким румянцем, глаза азартно сверкали.
— Ну, вот и все, родители, в иняз мне путь заказан, — с порога объявил он, скидывая рюкзак.
— Что случилось на этот раз? — насторожилась я.
Сережа ходит на подготовительные курсы в институт иностранных языков, собираясь стать переводчиком, и всякий раз возвращается с подобным заявлением, ибо до хрипоты отстаивает перед преподавателями свое особое, зачастую кардинально отличное от общепринятого мнение. А «самых умных», как известно, нигде не жалуют.
— С преподавательницей литературы опять поцапался. — Сын снял бейсболку и пристроил на вешалку. — Началось с задания привести примеры оксюморонов. Ну и пошла классика. Живой труп, горячий снег, близорукая дальнозоркость и тому подобные банальности. Я говорю — заблудившийся трамвай. Нина Васильевна на меня смотрит вопросительно — не понимает. Я поясняю — обычный трамвай не может заблудиться, ибо ходит строго по раз и навсегда обозначенному рельсами маршруту. А у Гумилева трамвай заблудился, что, несомненно, оксюморон. Нина Васильевна обрадовалась и давай рассказывать, каким Гумилев был патриотом и какой глубинный патриотический смысл вложил он в это стихотворение, имея в виду поезд времени, сошедший со старых рельсов царизма и устремившийся навстречу новой жизни. Я не удержался и говорю — да нет же, это стихи о мистических переживаниях великого путешественника. Ибо поэты сродни радарам — улавливают все загадочное и необычное, что происходит в нашем мире. Ну и, конечно же, стихи о любви.
— Ну и зачем ты с ней спорил? — вздохнула я. — Пусть бы говорила что ей вздумается. Ты ведь знаешь, что прав.
— Ну как же, мама! — горячился сын. — Терпеть не могу, когда за поэтов додумывают, что они хотели сказать в своих стихах! Нина Васильевна от возмущения даже заикаться начала. Где же тут любовь? — говорит. Я говорю — Настенька — это та, кого Гумилев любил всю свою жизнь, его рано умершая от скоротечной чахотки двоюродная сестра Кузьмина-Караваева. Николай Степанович часто упоминает ее имя в своих стихах. Не знаю, мам, откуда эта «Настенька» взялась, но мне все время почему-то приходит на ум не Машенька, а Настенька. Нина Васильевна так обрадовалась моей оговорке! Говорит — у поэта нет Настеньки, а есть Машенька! И «Машенька» в поэзии Гумилева — это образ России! Ты, Волчанский, даже стихов этих не знаешь, а берешься судить!
Переживая несправедливое обвинение, сын задохнулся от возмущения. Сказать такое ему! Помнящему наизусть всего Гумилева и Мандельштама!
— Ну, я, чтобы доказать, что знаю, начал читать.
Сережа прикрыл глаза и хорошо поставленным голосом принялся декламировать знаменитое стихотворение Николая Гумилева, и закончил:
— Видишь, мам, опять эта «Настенька»! — расстроился сын.
Я поднялась на цыпочки, не переставая удивляться, как же Сережка вытянулся за этот год, и поцеловала сына в совсем еще детскую щеку. В дверях комнаты с неизменным томиком Ламартина в руках появился Евгений.
— Ты, парень, молодец, что с Ниной Васильевной сцепился. За свою позицию нужно бороться, — облокачиваясь на косяк, похвалил муж. И понимающим тоном добавил: — А Настенька у тебя в голове потому, что ты неравнодушен к Захаровой из второго подъезда.
— Да ну тебя, пап! — насупился Сережа, расшнуровывая кроссовки. — Я думаю, что это тот, который несется через пространство и время и на чью волну настроился Гумилев, любит какую-то Настеньку.
Женя усмехнулся и примирительно проговорил:
— Так оно и есть, сын. Признаю свою вину — без разрешения лезу в твою личную жизнь, куда ты имеешь полное право меня не пускать. В качестве компенсации с меня билеты на футбол.
И, обернувшись ко мне, спросил:
— Ну ты идешь Когана слушать?
