- Давай сейчас… - Мотя отпустил дверцу, та со скрипом поползла в сторону, открыв щель, в которую Мотя и просунул дуло нагана. Блеснул огонек из будочки, и Мотя тотчас выстрелил. Из будочки послышался стон, прозвучало снова несколько выстрелов уже беспорядочно, наугад, Мотя снова ответил и выкатился из машины.
Но по нему уже не стреляли, это он почувствовал. Значит, попал и во второго. Только вот что с ними? Ранены, убиты? Первый, должно быть, убит А второй?…
Над кабиной всползла кепка Матвея-старшего.
- Лежать! - крикнул Мотя, но кепка по-прежнему маячила. Из будочки не стреляли. Мотя ползком обогнул ее. Прислушался. Кто-то тяжело дышал внутри. Дышал совсем рядом, близко, значит, он лежит лицом к двери и ждет, когда кто-нибудь войдет. Он ранен. И тяжело. Мотя подполз к двери, распахнул ее. Один за другим громыхнуло несколько выстрелов Потом у стрелявшего кончились патроны, и Мотя выбил наган из рук лежащего.
Не зная Ковенчука в лицо, Мотя сразу понял: это он. Длинное, неправильной формы лицо с тяжелым квадратным подбородком и холодные, уже стекленеющие в предсмертной агонии глаза. Они еще продолжали гипнотизировать своей жестокой, властной силой. Степан, не таясь, с ненавистью смотрел на Мотю. На животе расползлось кровавое пятно, он прикрывал его рукой, но кровь сочилась сквозь пальцы.
- Где Косач, Ковенчук, и кто наводил тебя из наших? - в упор спросил Мотя.
- Убей! - присвистывая, прошептал Ковенчук. - Пристрели, сволочь! - с яростью проговорил он, и пена выступила на его губах.
- Слушай меня внимательно, Степан, внимательно слушай' - заговорил, стиснув зубы, Мотя. - Часы твои сочтены, мы тебя и до больницы довезти не сумеем, по дороге сдохнешь, поэтому сделай перед смертью доброе дело, скажи, где Косач и кто тебя наводил?
- Тьфу! - просвистел Степан, дохнув в лицо Моте горячим воздухом, и торжествующая улыбка осветила бандитское лицо. - Следом за мной придут другие, Косач найдет, воспитает, а ты сдохнешь, крыса красная!… Все!
Он повернул голову набок и замолчал. Мотя вышел из будки. У входа стоял Матвей-старший.
- До больницы и вправду не довезти, - согласился он, кивнув на Ковенчука. - А Котин, сволочь, убит. Жалко…
- Как Машкевич?…
- Да ничего, кость, говорит, не задета…
- Иди перевяжи! - приказал Левушкин. - Машину водить умеешь?…
- Нет… - вздохнул Матвей.
- Я тоже, - усмехнулся Мотя. - Может быть, Семенцов догадается…
- А с этим что?… - Матвей кивнул на будку. - Час протянет, не больше, кровь идет сильно… Может быть, тоже перевязать?…
- Я еще поговорю с ним, - перебил Матвея-старшего Левушкин.
Матвей ушел к машине. Сколько же времени? По солнцу судить: пять, шестой. Час протянет… Получается, что Ковенчук один и знает, где Косач и кто наводчик, А деньги у Косача. Тысячи рублей государственных денег, сбережений, заработанных потом и, кровью…
Мотя вернулся в будочку, сел рядом с Колекчукам.
- Последние просьбы есть?…
- Пристрели, - прошептал Ковенчук.
Лицо у него уже побелело, вытянулось, заострился нос.
- Что передать Путятину?…
На лице Ковенчука мелькнула брезгливая гримаса.
Мотя вдруг вспомнил. Собственно, это он и хотел вспомнить. И теперь улыбнулся, и Ковенчук заметил в нем перемену.
- Ну, зараза! - облегченно вздохнул Мотя. - Значит, просишь пристрелить?…
Не имея опыта, мало еще что понимая в сыскном деле, Мотя шел к бандитской тайне ощупью, как и любой новичок, наблюдая теперь последние минуты жизни бандита, который причинил столько страданий и слез людям. Мотя сознавал, что должен вырвать из его груди эту тайну, что без нее он не мог возвратиться.
- А как с дочкой быть? - наконец проговорил Левушкин - Кто заботиться о ней будет?…
Степан вздрогнул, взглянул на Левушкина.
- О Нинке, Нинке твоей речь, не смотри на меня так, поздно, Степан… - Мотя достал папироску, закурил. - Нинка тебя принимала, укрывала, деньгами ты ее ссужал, да, понимая, что век твой недолог, щедро, видно, одарил. Найти нам их ничего не стоит, у Нинки признание взять тоже труда не составит, да и старуха Суслова подтвердит… И что в итоге? Нинка по этапу, дочь в детдом, пропадет ведь, а Нинка вряд ли за ней воротится, сам знаешь, какие бабы из тюрем возвращаются… А тут, если поможешь, обещаю: о ребенке позабочусь!
- На воспитание, что ли, возьмешь? - как бы усмехнулся Ковенчук.
- А хоть и так! Только в нашем, советском, духе воспитаем! Надеюсь, и у тебя ума хватит, чтобы понять: все, спета ваша бандитская песенка! Нет вам больше дороги, последние дни преступность доживает. Поэтому нормальной гражданкой своей страны будет! И ты, сделай милость, оставь надежду ей на эту новую жизнь, не тащи ее за собой в могилу!
Мотя не жалел слов, чувствуя, с каким напряженным вниманием слушает его Степан.
- Поклянись, что дочь не бросишь?! - потребовал вдруг Степан.
- Клянусь! - выпалил Мотя.
- Нет, ты своим Лениным поклянись! - помолчав, потребовал Ковенчук.
- Что, так не веришь? - усмехнулся Мотя.
- Не верю! - отрезал Ковенчук.
Мотя задумался. Клясться именем вождя в таком деле Левушкину не хотелось. Но не было у него другого выхода.
