И, конечно, можно понять Казем-Бека, который говорил, что «в нашей русской политической жизни отказ от последовательности и плановости в борьбе с коммунизмом успел за последние годы выкристаллизоваться в форму так называемого «непредрешенства», в котором мы с полным основанием видим главное препятствие к успешности всякой борьбы… это – результат растерянности русских умов, которая не могла не возникнуть в итоге великого национального разгрома… „непредрешенство“ – типичный продукт нашего безвременья, который постепенно устраняется с оздоровлением мышления и с восстановлением духовного равновесия в русской среде… В настоящее время нашей целью является Русская Национальная Революция… мы должны придерживаться тактики путей наименьшего сопротивления и наибольшей целесообразности»128.
Мысли, безусловно, почтенные, не лишенные философских оснований: главное – сохранять веру в Россию, где «куются кадры» для будущей революции, а также верить и готовить себя к «спасению Отечества». Рефреном звучали слова: «режимы уходят, нации остаются. Ставка делалась на время как на главного союзника: «Сталин стар не только в абсолютных цифрах, – писала „Бодрость“ в 1935 г., – сколько стар своим прошлым»129.
Считая, что каждая революция или иное мощное потрясение и ниспровержение основ связаны с прохождением «полосы бонапартизма», младороссы полагали, что на Родине она связана с именем Сталина. Более того: «Драма Сталина – драма бонапартизма. Уже у всех на устах имена его возможных преемников. Все ошибки, все грехи режима уже возложены на его ответственность. Его смерть, естественная или насильственная, грозит потрясением той системе, которую он пытался создать. То же будет и с его преемником, будь он Молотовым, Ворошиловым, Ивановым, Петровым или Сидоровым» 13°. Спасение в одном – в естественном возвращении, но на новом уровне, к монархии.
Но тот же бонапартизм видели и в младороссах их противники. В частности, Р. П. Рончевский писал: «Сталин стар. Может быть, умрет. Сталин отягощен грузом своей жизни – может быть, уйдет на покой. Младоросские кадры решат все, и на месте „вождя“ окажется „глава“. Но можно предполагать, что развитие общего плана произойдет в ускоренном порядке и в несколько измененном виде. Сталин становится и станет Бонапартом. С Бонапартом – все патриоты, и со Сталиным должны быть все младороссы. Вопрос сведется к отказу от программы максимум /по аналогии от поддержки современного Людовика XVIII/ – к предрешенной измене. К психологическому кризису для свято веривших „главе/ Для остальных – служба Сталину, Бонапарту с красным флагом»131.
Конечно, здесь смещены акценты. Младороссы всегда подчеркивали, что они служат и будут верны только России, но отнюдь не «вождю всех народов». Хотя и здесь все было непросто.
В середине 30-х гг. младороссы писали в «Бодрости» следующие строки, перепечатанные затем Троцким в 1936 г. в «Бюллетене оппозиции»: «Мы не отрицаем, что сталинская власть еще формально руководствуется идеями коммунизма… Но мы знаем также, что она подчинила интересы иностранных компартий интересам русского государства, от теории мировой революции перешла к теории социализма в одной стране, и от нее к советскому патриотизму, что идейные интернационалисты находятся в опале или ссылке, а у власти находятся люди, которые или стали патриотами, или вынуждены в них перекрашиваться»132.
Троцкий соглашался с младороссами, что Сталин, желая удержать власть, «плывет по течению национализирующейся революции». В закрытии Общества старых большевиков троцкисты и младороссы видели пример борьбы со «старой гвардией». Сторонники Казем-Бека и Троцкого были единого мнения о том, что Сталин из лидера компартии стремится стать народным, национальным вождем – и именно в этом «весь смысл происходящего в России»133.
Младороссы полагали, что если акцент ставится не на гордость строительством, не на гордость режимом, как прежде, а на любовь к родной земле, то это свидетельствует о пробуждении в народе национализма. «Нравится это Сталину или нет, он уже защищает не только „страну социализма/ но именно Русскую землю». Именно поэтому они полемизировали со староэмигрантами, утверждавшими, что «большевики упразднили само понятие о России, т. е. о националы ном государстве, существование которого связано с территорией»134.
Более того, в головах эмигрантов бродили «фантастические планы об избрании вместе со всем русским народом Сталина царем. И „разговоры в этом смысле приходилось слышать все чаще“ в эмигрантской среде»135.
Такое вот удивительное соединение монархизма с большевизмом, почти такое же, как синтез социализма с демократией.
В чем же причина столь удивительного явления? Вероятно, ответ следует искать в застарелом комплексе вины интеллигенции перед народом, равно как в иных настроениях части молодежи, взращенной вне отечества, но испытывающей гордость за свою родину, ее успехи, связываемые с именем Сталина.
