Дорогу «Главе» торил Кирилл Елита-Вильчковский, который еще в 1931 г. утверждал: «Молодняк пойдет за тем, кто покажет, что лучше понимает национальные пути России, чем провалившиеся на испытании коммунисты (это когда же произошло?! – В. К.). Когда строительство будет возглавлено Императором, можно будет себе позволить какое угодно волеизъявление: голосовать за коммунизм станет ничтожное меньшинство. Но если предложить на выбор „непредрешенство“ или строительство, хотя бы коммунистическое, то коммунизм, конечно, только выиграет»276.
Вряд ли русский народ знал что-либо о «непредрешенцах». Здесь важно другое: утверждение, что российский народ по своей натуре монархист. С этим тезисом трудно согласиться, зная, что к этому времени в России выросло новое поколение, воспитанное в духе новой идеологии. Но в то же время нельзя отрицать подсознательную и сознательную веру в «хозяина», «твердую руку», в того, кто олицетворяет верховную власть в России.
Ведя открытые атаки на «отцов» по всему фронту, младороссы были в то же время готовы терпеть своих политических оппонентов, если они возвышали авторитет Движения в той или иной форме. Примеров предостаточно. Так, в ноябре 1931 г. на собрании 15 очага в Париже выступал упоминавшийся здесь М. М. Артемьев, прибывший из России и представлявший «подпольные общественные течения», покрывшие своей сетью СССР. За чрезвычайно лестную оценку младороссов ему сошло с рук высказывание о том, что православие не может служить «становым хребтом в младоросском мировоззрении». По его мнению, «христианство в современном мире – пустой звук», «оно умирает, должно умереть, чтобы воскреснуть в новой форме, в новом раскрытии»277.
Отсутствие каких-либо комментариев к этим оценочным суждениям, задевавшим честь младороссов, можно толковать по разному. Во первых, младороссы считали себя достаточно сильными, чтобы не обращать внимания на подобные выпады. Во вторых, публикация иных взглядов в своей прессе только укрепляла ее авторитет. В третьих, само отношение к религии у младороссов было весьма сложным. Трудно подобрать фразу, которая бы точно передавала настроение молодежи – возможно, ею будет странное словосочетание «кристальная аморфность». Практически, младороссов, прежде всего, интересовала борьба, политика, средства и методы достижения своих целей, и возможно, что Артемьев был прав: не православное мировоззрение служило основой идеологии младороссов, а советский монархизм?
В то же время следует подчеркнуть, что одним из трех пунктов младоросской программы-минимум было требование свободы совести. Среди россыпи корреспонденций, материалов, сюжетов из жизни в Советской России можно было встретить и материалы о положении православия в стране. О политике воинствующего атеизма с его целью уничтожения веры. Казем-Бек писал на Пасху в 1932 г.: «Гонения, террор укрепили Церковь. Потеряв количественно, Она возросла качественно. Мученичество возродило пастырей и паству. В новых условиях, среди новых нужд и новых запросов, Православная Церковь сумела перестроиться внешне. И Она уцелела. Это – главное. Остальное приложится… Сегодняшние массы верующих ушли в себя. Это, прежде всего – кадры. Их количественное соотношение с безразличным большинством и активно-безбожным меньшинством не существенно. Существенна… их способность донести веру до тех дней, когда массы народные потянутся к ней, чтобы освятить плоды своих трудов и одухотворить свои творческие усилия»278.
Однако все же вера была своеобразной константой, не подверженной быстротекущей практике политической жизни. Именно поэтому основное внимание уделялось политической борьбе с теми же «отцами». При этом следует отметить, что младороссы мгновенно ухватывали у них все, представлявшееся им ценным и необходимым.
Так, в 1932 г., когда П. Н. Милюков выступил в Париже с докладом, в котором подчеркнул, что о создании на Дальнем Востоке буферного государства на территории, отторгнутой от Советского Союза, могут мечтать только те эмигранты, которые не думают о родине. Солидаризуясь с Павлом Николаевичем, младороссы, в то же время, возражали против его тезиса о том, что «если интересы России будут задеты, то нам здесь надо защищать советскую власть». «Не власть, переходили в атаку „дети“, нам надо поддерживать. Надо уметь отличать волю нации от воли власти. Не власть мы здесь должны защищать, а истинное стремление русской нации защищать свои национальные интересы»279.
