Не менее интересно дальнейшее продолжение списка грехов по «правдолюбу» Елите-Вильчковскому. Итак, «официальное возглавление эмиграции приняло в отношении рядовой эмиграции, так и в отношении иностранцев, особый тон: всякое беспристрастное освещение событий рассматривается как тактическая ошибка, как „игра“ на руку большевизму. Этой страшной формулой закрывались рты. Все внутри-русское решили подавать как нелепое, карикатурное, обреченное на провал. С иностранцами говорили как с детьми. Их пытались запугать. Результат получился обратный: сгущение красок привело к тому, что действительно ужасные стороны революционной действительности стали вызывать улыбки снисходительного недоверия („бедные люди, они столько перенесли../4) и за самыми редкими исключениями с эмигрантскими источниками вообще перестали считаться… Твердя о людоедстве, торжествующем на просторах России, о рабстве и невежестве, староэмигранты только укрепляли давнишние западные предрассудки… Освобождать такую страну у иностранцев было мало желания. Тогда народилось желание купить помощь иностранцев, торговаться с ними, и на этой торговле староэмигранты потеряли не только доверие, но и уважение иностранцев… они все без исключения, открыто или в душе презирают эмигрантов, предлагающих за проблематичную помощь иностранных штыков, не только пяди земли, но и целые территории»266.
Предложить можно все для спасения России, но с выкупом всегда обстоит дело значительно труднее. И наиболее дальновидные эмигрантские политики понимали, что, пойдя на определенные уступки, при одновременной ставке на сепаратизм, можно потерять всю Россию. Хотя некоторые были готовы примириться с расчленением России, ее «балканизацией», лишь бы ликвидировать сталинский режим. Другие же целостность родины ставили превыше всего и готовы были примириться с «временным сохранением Сталина, если этим кладется предел домогательствам наших сепаратистов и иностранных друзей»267.
Тем более, что речь шла о спасении родины, которая для патриотически настроенной российской эмиграции не была ни Совдепией, ни Триэссерией, а Россией, той Россией, чья политика была направлена, в частности, на возвращение ранее отторгнутых земель – например, Западной Украины и Западной Белоруссии.
Иными словами, определенная часть эмиграции воспринимала курс Кремля в русле русской национальной политики.
Практически, отношения между «отцами» и «детьми» выяснялись по многим направлениям. Весьма примечательным может служить здесь «полемика» с П. Б. Струве по вопросу «великой депрессии», захватившей Запад в конце 20-х – начале 30-х гг. «Младоросская искра» в 1931 г. экспрессивно писала: «Весь мир сотрясается от конвульсий капиталистической системы, миллионы честных и работоспособных людей обречены на нужду, голод, самоубийства и преступления из-за чудовищной безработицы. Крупнейшие тресты, банки, фирмы вылетают в трубу… Академик же… смеет писать, что „все любительские толки о „конце капитализма““ ни что иное, как „ограниченность и тупоумие“, которые „находят себе поддержку в неврастении и истерии, изливающихся в историческом импрессионизме и сочетающихся с дилетантизмом и даже верхоглядством“… Мы обращаем внимание „политика и экономиста“, что его соотечественники десятками тысяч загоняются в многомиллионную толпу жертв того самого капитализма, в честь которого он столь несвоевременно курит фимиам. Промотавшимся „политикам и экономистам“ пора перестать измываться над людьми, потерявшими самое элементарное, первичное право человека – право на труд»268.
В сущности, здесь нет полемики: это нравоучение, списаннное как бы со страниц советской прессы.
