«Русская молодежь за рубежом, – продолжал Казем-Бек, – перестает, прежде всего, быть русской. На диспуте о смене поколений целый ряд ораторов отмечал прогрессивное понижение интереса эмигрантской молодежи к общественным делам: „молодежь не ходит на собрания, устраиваемые для нее“. Зато молодежь увлекается спортивными состязаниями, успехами техники, кинематографическими новинками, танцами. Она стремится уйти в личную жизнь, отмежеваться от русской „политики“ не потому, что недооценивает значения политики вообще. Она именно нуждается в каких-то внешних показателях реальности политики. И таким показателем для нее может быть только успех. На вашем же диспуте (с П. Б. Струве о „смене поколений“ – В. К.) раздавались возражения против требования успеха. Вы сами (и совершенно основательно) отметили, что „нельзя опорачивать государственные начала с неуспехом“. Если вы правы по существу, то вы не правы в представлении той зеленой молодежи, которая незаметно подросла за рубежом Отечества, которая была воспитана на политическом и имущественном „неуспехе“ старших поколений… Эмиграция просто не приметила, что ее молодежь выросла почти беспризорной… души их оторваны от той среды, к которой они принадлежат. Русские юноши в громадном большинстве не верят в политическое будущее эмиграции. Зарубежная русская политика кажется им чем-то вроде толчения воды в ступе…. Борьба же эта не увенчается успехом, если молодежи не показать успеха или, на худой конец, возможности успеха (именно феномен „успеха" „родил" лозунг „Лицом к России", позволявший показать достижения Родины. – В. К.)… В сущности, все сводится к умению найти для неизменного содержания такую форму, в которой оно отвечало бы требованиям времени»271.
Со своей стороны, младороссы уже в далеком 1930 г. особое внимание стали обращать на подготовку технических специалистов, компетентность и авторитет которых были бы востребованы в новой России на командных должностях. Именно этим было вызвано и обращение младороссов-техников к своим бывшим по гражданской войне соратникам, работающим на заводах Рено и Ситроена, с призывом совершенствовать технические знания, набираться мастерства по избранной специальности272.
Эта инициатива могла помочь удержать для одних, укрепить для других связь с Родиной. Случались и прямые контакты с советскими людьми. Судя по донесениям младороссов, они вели во Франции пропагандистскую работу, например, среди советских моряков и спортсменов: команды пароходов «Зырянин» (1938), «Онега» (1935). Ар кос» (1936), «Ладога» (1936), футболистов «Спартака» (1936)273.
Младороссы неустанно подчеркивали, что «борьба не могла прекратиться с нашим исходом с Русской земли. В противном случае наш исход был бы простым дезертирством. Между тем никто не ведет борьбы. „Верхи" заговаривают зубы массам… Массы, разочарованные и изверившиеся, уходят в чужой быт. Безверие рождает отчаяние. Волна самоубийств поднимается и не видно еще ее гребня… Эти „верхи" конечно враждебны большевикам, и даже настолько враждебны, что и Россию причисляют к „лику" большевиков. Но отсюда вовсе не следует, что они приветствуют борьбу эмиграции с большевизмом. Младороссы не бьют по своим. Они бьют по тем, которые в свое время распластывались перед Февралем, которые подчинялись главковерху Керенскому и только теперь храбрятся перед редактором унылых „Дней", которые примазались к борьбе, когда ее начали другие, которые утопили эту борьбу, которые осели на реках вавилонских»274.
«Пусть мы „дети" и неправы в своих суждениях. Пусть мы невежественны, бездарны, самодовольны, нахальны, грубы. Все равно мы существуем, – подчеркивала младоросская молодежь, – и не собираемся сдаваться. Все равно мы будем считаться с действительностью (которую, кстати, не мы создавали). И мы все равно победим, в конечном счете, так как сама жизнь – наша союзница. И вся наша борьба все равно останется тем, чем она была с самого ее начала, – борьбой освободительной, раскрепостительной, национальной. Если наши сегодняшние пути окажутся ложными, мы без колебаний сойдем с них и станем на иные пути. Мы в тактике сознательные и закоренелые оппортунисты: мы ищем наименьшего сопротивления и наибольшей целесообразности. И мы не только не стыдимся этого, а наоборот, скорее видим в этом достоинство. Но мы не можем позволить, чтобы „отцы“ сомневались в наших побуждениях, в наших стремлениях… Если нам не хотят помочь, то пусть хоть не мешают. Большего нам не надо»275.
Можно предположить, что весь этот младоросский «взрыв эмоций» был просчитан, имея своей целью своеобразную рекламу своего движения-движителя, как единственно верного в условиях эмигрантского времени.
