За армией двигалась сплошная и, казалось, бесконечная вереница всевозможных запряжек, отнюдь не военного вида и значения. Здесь были крестьянские телеги и помещичьи фаэтоны, цыганские рыдваны и легкие двухместные кабриолеты, украинские фуры и городские извозчичьи пролетки, старинные дормезы с обветшалой кожаной обшивкой и лакированные ландо, чиновничьи дрожки и линейки, пароконные брички и тарантасы — целое колесное царство, в утробе которого хранились личные пожитки деникинцев.
«Ишь, вояки! — думал Николка, украдкой ощупывая туго набитые мешки, заколоченные ящики, свертки и узлы на своей повозке. — Добрища-то! Всю Россию ограбили, кадеты».
Он видел, как в промежутках между боями офицеры подходили к повозкам и, недоверчиво озираясь на возниц, прятали очередную добычу. В руках у них мелькали золотые и серебряные вещи, куски мануфактуры, меха, ковры, кожа, изделия из слоновой кости, посуда.
— От благодарного населения, — говорили офицеры.
И, желая оправдать свои поступки, тут же принимались ругать обывателей, которые недостаточно ценили героизм белых.
— Пусть не воображают, что мы обязаны за них даром кровь проливать.
Чем ближе к сердцу страны пробирались захватчики, тем становились они ненасытней. Каждый офицер старался заиметь собственную повозку или две, не довольствуясь ротными и батальонными обозами. Пример Мамонтова, погулявшего в Орловской, Тамбовской, Тульской, Рязанской и Воронежской губерниях и вернувшегося двадцатого сентября к себе на Дон с неисчислимыми ценностями, вселил зависть в мелкие душонки бывших русских господ.
«Полки генерала Мамонтова, — писал в своих мемуарах Врангель, — вернулись обремененные добычей в виде гуртов племенного скота, возов мануфактуры и бакалеи, столового и церковного серебра».
День ото дня все яснее становилось для Николки значение Добровольческой армии. Он видел в обозе каких-то девиц, приехавших из Ростова и Екатеринодара за трофеями, и тихой ненавистью пылали глаза мальчишки. Ни на минуту не оставлял он мысли о побеге, о возвращении в ряды красных героев.
Однажды Николка увидел на дороге толстомордого солдата с черными марковскими погонами и юркнул за повозку. К счастью, Ванька Бритяк куда-то спешил и не заметил своего недавнего батрачонка.
«Бежать! Скорее бежать надо! — твердил себе Николка, с опаской провожая взглядом кулацкого сына. — Вот только бы повидать Севастьяна, посоветоваться: как через фронт пролезть? Попадешься в лапы живодерам — не сдобровать!»
Втайне он рассчитывал, что Севастьян согласится бежать с ним вместе. Тогда успех наверняка обеспечен. Он вспоминал первый побег Севастьяна от белых на французском грузовике, восхищаясь смелостью и находчивостью односельчанина. А как ловко Севастьян провел коменданта станции Кшень и кадета, поверивших в его унтерские лычки? Нет, с таким напарником не пропадешь!
Но встретившийся Севастьян при первых же словах мальчугана цыкнул, оглянулся вокруг и строго погрозил пальцем:
— Сиди, пузырь! Береги башку — срубят в два счета!
— Докуда ж сидеть? Пока Ванька Бритяк мне шомполов не всыплет?
— Ванька? — переспросил Севастьян. — Он тут?
— А то где ему быть! Должно, с прошлогоднего мятежа и махнул!
Севастьян задумался и вдруг спросил:
— Холодно тебе, небось, в пиджачке? Ночами подмораживает… Возьми мою шинель!
— А ты?
— Обо мне не горюй. Я сейчас в пулеметную команду устроился, там на двуколках лежит до черта этого тряпья. Союзнички раздобрели — подбрасывают.
Принимая шинель, Николка с отчаянием зашептал:
— Эх, напрасно ты, Севастьян… вместе бы… а? Ночью через фронт… Глядишь, разыскали бы Алатырский конный полк, что в Сергиевке с нами действовал.
— Зачем?
— Как зачем! Безбородко, понимаешь, там… Знаю такого! У нас в городе командиром кавэскадрона раньше служил. Так вот дружка его, кубанца Тютюнника, убил кадет Сероштанный! Помнишь?
— Ну, помню. Что ж теперь поделаешь? Им сам командир корпуса генерал Кутепов приказывает: «Нечего церемониться с пленными… расстрелять и все!»
— Постой… Кадет-то, видишь, из одной станицы с Безбородко! Из Старо-Щербиновки! Пусть намотает себе на длинный ус…
Севастьян кивнул головой.
— Ладно. Намотай и ты: в каждом деле нужна смекалка! Ежели чего затеваешь — башку береги.
Они расстались.
Николка осмотрел подаренную шинель, примерил. Она была длинна ему — стелилась по земле. В кармане что-то тяжелое ударялось о худую ногу Николки. Мальчуган пощупал и обрадовался: револьвер! Забыл Севастьян вынуть или так уже подстроил, чтобы одеть и вооружить добровольца в дорогу?
После обеда выбралось из-за туч солнышко. Ветер утих. Обоз ехал по широкому большаку, обсаженному, как и всюду на Орловщине, ветвистыми ракитами. Вскоре открылась перед взором Николки ровная долина, а за ней блеснули на возвышении кресты церквей его родного города.
