Слушая бесконечные истории убийств и грабежей, Николка заметил в обозе поручика Камардина. Однако Камардин не имел своей повозки, весь багаж его состоял из простого солдатского мешка, брошенного на ротную двуколку. Поручик достал смену чистого белья, переоделся, туго затянул ремень на шинели и повесил через плечо патронташ. Он хмурился, видя офицерские трофеи, и с явным раздражением торопился уйти от циничной болтовни завоевателей.
Вдруг Камардин резко повернулся к марковцам.
— Господа офицеры! — сказал он осуждающе-строго и вместе с тем душевно. — Удавить сумасшедшего старика — разве это подвиг? Пристрелить женщину и прикарманить ее шкатулку — неужели в том и заключается доблесть? Вспомните, от бессмысленной жестокости и мародерства погибли лучшие армии, которых не спасли даже такие прославленные полководцы, как Чингис-хан, Александр Македонский, Наполеон…
— Барзо денькую, — насмешливо поклонился Врублевский. — Прошу, пан поручик: не читайте нам мораль! Я вем, цо вы — учитель, а не военный…
Поручик пожал плечами:
— Мы здесь, капитан, все военные. И геройство наше — в бою, где вы часто кланяетесь пулям и первым бежите, едва красные переходят в атаку.
— Цо? Быдло! Заштрелю… — вскочил пан Врублевский, трясясь от злости. — Заштрелю, як собаку…
— Попробуйте, — Камардин побледнел и снял винтовку с ремня.
— Господа, господа! — граф Катрин стал между ними, улыбаясь, качая головой. — Посудите сами: если вы перестреляете друг друга, кто будет драться с большевиками?
Камардин, не ответив, ушел. Но Врублевский еще долго грозил пустить пулю в затылок поручику… Когда и он отправился в подразделение, прапорщик с рубцом на щеке угрюмо сказал:
— Этот Камардин — настоящий храбрец. Он и с германского фронта Георгия принес, и тут ему все по плечу: секрет, разведка, штыковой бой! А воробья, доложу вам, он запросто мог кольнуть…
— Какого воробья?
— Да поляка-то! Врубель, я вам доложу, просто воробей в переводе на русский язык. К тому же от него сильно припахивает авантюризмом.
Офицеры начали собираться, и молчавший до сих пор горбоносый поручик сообщил новость о перебежчике унтер-офицере. Голоса зазвучали громко, возмущенно:
— Куда же он мог сбежать, поручик? Неужели к большевикам?
— Разумеется! Пленных надо расстреливать на месте! Так мы и делали во время ледяного похода!
— Думаете, он был крупной агентурной птицей?
— Видно по почерку! Сразу поступил добровольно в наши войска, втерся в доверие к офицерам, рассказывал басни о зверствах комиссаров. Вчера с вечера его пулемет назначили в заставу — он и умчался со всем хозяйством.
— Как? И пулемет увез?
— Не только пулемет, но и восемь карабинов, что лежали на двуколке, и запасное обмундирование… и мои часы! Выпросил на дежурство, мерзавец! У меня, знаете, часто брали — удобные, со светящимся циферблатом…
Николка вдруг понял, о ком шла речь. Он был восхищен дерзким поступком Севастьяна. Но ведь здесь, наверное, приметили их близость. А могли вспомнить и легенду, которую плел им новоявленный унтер на станции Кшень.
«Бежать! Нынче обязательно убегу!» — твердо решил Николка.
Он мысленно возвращался к последней встрече с Севастьяном, удивляясь осторожным словам и смелым действиям земляка.
Весь день обдумывал Николка план предстоящего побега. Дождавшись темноты, он отвязал лошадь, сел верхом и переплыл глубокую Низовку. Обогнул ярмарочное поле с белевшим зданием тюрьмы, свистнул кнутом. Досадуя на гулкий топот кобылы, зарысил к ближайшему лесу.
Из-за леса поднималась красная луна, освещая черную дорогу, белое жнивье, шуршащие подсыхающей листвой кусты и деревья. Николка снова стегнул кобылу, чтобы скорее пересечь поле. Ведь при такой луне всадник виден далеко! А кто их знает, марковцев, где они устроили свои заставы?
Подъезжая к лесной опушке, Николка уловил краем уха приглушенную человеческую речь, и тотчас из кустов выскочили двое:
— Стой! Слезай! Руки вверх!
Не успел мальчуган опомниться, как один из атакующих, схватив лошадь за узду, повис у нее на морде, а другой приставил к груди Николки винтовочное дуло.
«Пропал!» — в отчаянии подумал Николка.
Ему представилось, что эти двое следили за ним от самой беломестной и вот настигли, словно борзые… Не жди теперь пощады!
Правда, в поведении их чувствовалась некоторая связанность: они не орали, не стреляли и с непонятной тревогой оглядывались по сторонам.
— Слезай, тебе, говорят! — почти шепотом повторил тот, который держал лошадь. — А если пикнешь… убыо!
— Бачурин… — вырвалось у Николки.
— Что? Откуда ты… Постой! — и, не выпуская из рук узды, Бачурин приблизился. — Ого… Касьянов, узнаешь? Доброволец!
— Все они тут добровольцы, — злобно проворчал старик. — Стаскивай на землю, чего канителишься!
Николка спрыгнул с лошади, путаясь в длинной заморской шинели. Испуг сменился радостью встречи, о которой он и не помышлял. Но тут паренек заглянул в грязные, изможденные опасным скитанием лица недавних своих товарищей и вдруг понял, что в нем подозревают предателя.
