Николка смотрел на приближающиеся белокаменные дома, на знакомую водокачку у вокзала, на примолкшие заречные слободы… Он ждал орудийных залпов с крутизны городского сада, пулеметного рокота, дружной винтовочной пальбы. Не могут же красные оставить такую позицию! Непременно дадут бой! Быть может, хотят заманить белых поближе к реке, чтобы потом обрушиться сверху и уничтожить до одного?
Воображение у Николки распалялось с каждой минутой. Он уже не сомневался в исходе предстоящего сражения, готовясь воспользоваться моментом и перескочить к своим. Напрягая зрение и слух, он боялся пропустить начало боя.
Напрасно!
Белые с музыкой вошли в город, шашками срубая вывески на советских учреждениях. Они отлично знали, что корниловская дивизия, угрожая флангу и тылу красных, вынудила их оставить Присосенский край.
Празднично разодетые отцы города во главе с Адамовым стояли на Сергиевской горе, встречая своих освободителей хлебом и солью. Раскрашенные девицы в белых платьях подносили офицерам букеты цветов. Гудели и заливчато трезвонили церковные колокола.
Обоз остановился в слободе Беломестной. Николка смотрел вокруг печальными глазами, затаив в сердце невыразимую боль. Он видел молчаливых жителей, с опаской косившихся на проезжавшие по мостовой броневики, шестиконные орудийные запряжки, и ему было жаль этих рабочих людей и стыдно за свою беспомощность.
Вечером во многих домах зажглись огни. Звуки роялей и скрипок перемежались с выстрелами — это «доблестные воины вышибали из горожан большевистский дух».
Утром, по обыкновению, явились в обоз офицеры, рассовали награбленные вещи и, усевшись на них, стали сбивать из яичного желтка гоголь-моголь.
Хозяин подводы, где возницей пристроился Николка, был коротконогий поляк Врублевский с торчащими в стороны нафиксатуаренными усами и капитанскими погонами. Чтобы казаться выше и стройней, он носил сапоги на огромных каблуках, а фуражку заламывал на самый затылок. В каждом городе или местечке пан Врублевский тотчас обзаводился барынькой, и на отдыхе любил похваляться своим непревзойденным сердцеедством.
— Добже ночку откохал, панове, — рассказывал он сейчас, поворачивая шельмоватое лицо то к одному, то к другому офицеру. — Попал я в гости к пани Домогацкой… Шикарная обстановка! Токай! Коньяк! Шампанское! Мужа красные убили… Махорку працовал[2] — собственная фабрика. Барзо пили и танцевали, поведаю вам! После голубой мазурки пани шептала раздеваясь:
Если б я была солнышком на небе — Я светила бы только для тебе…
— Довольно романтичная история, — заметил от соседней повозки угрюмый прапорщик с плохо зажившим рубцом на щеке. — Чем же это кончилось, если не секрет?
— А утром слышу: «Товарищ, вам кофе или чаю?» Пся крев! Попалась! С «товарищами» окомиссарилась! Вывел в коридор и приштрелил…
— И в шкатулку не догадались заглянуть? — спросил, улыбаясь, граф Катрин, чисто выбритый, лощеный ротмистр, случайно застрявший в пехоте.
— Прошу, ясновельможный… Вшистко забрал! Офицеры засмеялись.
— Господа, видели на площади у собора повешенного старика? — заговорил капризно-ломким голосом избалованного ребенка бледный, тонколицый гимназист Алик Дункель, дремавший на мягких подушках новенького фаэтона. — Родной отец Октябрева…
— Кто такой Октябрев?
— Не знаете? Командир красного бронепоезда «Стенька Разин». Сегодня ночью на балу в доме городского головы Адамова неожиданно распахнулась дверь и появился седой, оборванный тип. — «Пируешь? — кричит хозяину. — А я тебе, слепой крот, могилку рою…» — Фамилия-то его несколько иная, чем у сына, — Перчаткин или Рукавичкин… да черт с ним! Поволокли за бороду к телефонному столбу и вздернули. Я вот себе на счастье отрезал кусок веревки от казненного, — и Алик с гордостью показал аршинный конец пеньковой бечевы.
Николка, прислонясь к тележному колесу, издали рассматривал гимназиста, его холеное лицо, на котором уже оставила след необузданная жестокость. Армия Деникина кишела такими породистыми сосунками, чуждыми боевой жизни, но падкими на канты и шпоры, галуны и шевроны… Они толклись, словно болотная мошкара, в комендатурах и обозах, при штабах и на парадных обедах, не умножая славы белого движения. Но зато в расправах над пленными принимали самое ретивое участие, поражая даже видавшую виды строевщину дьявольской изобретательностью.
Из разговоров офицеров Николка знал, что Алик долго обретался в личной охране генерала Май-Маевского, где однажды сжег живьем пленного комиссара. После этой выходки его тихонько выпроводили сюда, не желая давать скандальную сенсацию иностранным журналистам, и теперь он обслуживал контрразведку.
