На этот раз, уже отдохнувший и окрылённый, он доделывал обрешётку узкого потолка под крышей.
Платон до этого уже сделал вырезы в будущих потолочных досках и подстропильных балках. Так что теперь ему предстояло одному смонтировать их, и он уже придумал, как это сделать без посторонней помощи.
Сначала он предварительно с лицевой стороны прибил гвозди в нужных, около вырезов, перемычках доски, не пробивая её насквозь.
Затем, встав посередине пола и горизонтально взяв в руки подготовленную доску, он сначала вставлял её торец в паз в стене, надавливая на неё до упора.
Потом, постепенно поднимая доску, старался попасть в паз подстропильной балки перемычкой доски, стараясь дотянуться до соответствующего гвоздя и чуть прибить его. Затем он занимался следующим стыком. Иногда у него получалось, а иногда нет. От удара молотком некоторые перемычки пружинили и выскакивали из пазов, и Платону приходилось начинать всё сначала.
Но самым трудным, оказалось, вставить доску в последний паз в противоположной стене. Платон сначала чуть раскачивал доску, а потом резким движением пытался попасть её торцом в паз последней подстропильной балки, расположенной на стене, но часто промахивался. И только, когда он призвал на помощь обычный производственный мат, дело пошло и успешно завершилось. Потом он проверил стыки и прибил гвозди. И так он прибил доску за доской. Завершив это, он прошёлся под обрешёткой, выпрямляясь во весь рост и мотая головой, оставшись довольным зазором между потолочными досками и своим теменем, чувствуя их лишь вихрами не причёсанных волос. А затем он, как всегда, похвалился сделанной работой маме. И та отметила изобретательность и смекалку сына.
Теперь на очереди была перегородка между комнатами, краеугольный вертикальный брус которой уже крепко стоял на своём месте.
И Алевтина Сергеевна поддержала новый план сына.
Новый мирный план по урегулированию Ближневосточного конфликта, выдвинутый госсе кретарём США Уильямом Роджерсом, и предусматривавший, согласно Резолюции Совета Безопасности ООН № 242, немедленное прекращение огня и отвод войск Израиля со всех оккупированных территорий, в конце июля поддержал Египет, а за ним и Иордания.
Израильское же правительство Голды Меир этот план не приняло, через своё лобби в США оказав давление на администрацию Р. Никсона, в итоге обвинив У. Роджерса в антисемитизме.
Но этот план не приняла и Организация Освобождения Палестины (ООП), во главе которой находились леворадикальные группировки, противившиеся любому соглашению с Израилем.
К концу июля и на даче Кочетов в Бронницах семью одних Комаровых из Ленинграда ненадолго сменила другая семья Комаровых из Йошкар-Олы.
— От этих… комаров просто отбоя нет! — про себя ворчал Платон.
Но дядя Женя с тётей Зиной заехали к ним ненадолго, а проездом домой. В дежурство Павла их на дачу утром в субботу 1 августа привезла одна Настя. Платон всегда с детства радовался приезду к ним братьев матери. Всех их объединяла любовь к родственникам и взаимное уважение друг к другу, хотя они были разными и интересны ему были каждый по-своему.
К старшему дяде Юрию Сергеевичу Комарову его тянула энергичность того в жизни, жажда познания всего нового, хозяйственность, смекалка, смелость и умелость, предприимчивость, а также его мудрость, мужественность и родовая гордость, как настоящего деревенского мужика.
Хотя одновременно с этим Платона угнетал недостаток у дяди культуры, воспитанности и образованности, излишнее его самолюбие и высокомерная ироничность по отношению к другим, обидчивость, грубость, злость, зазнайство, злопамятность и надменность.
Совсем по-другому относился он к среднему брату матери — Виталию Сергеевичу Комарову, как к родственной душе, к которому у него вообще не было по жизни никаких претензий. Тот был умён, вежлив, корректен, выдержан, культурен и хорошо воспитан. А его жизненные принципы совпадали с принципами Платона, которому всегда было с ним легко, и с которым он всегда был откровенен.
И совсем непохожие были отношения Платона с младшим братом матери — Евгением Сергеевичем Комаровым. Их двойственность удивляла Кочета. С одной стороны, дядя Женя, казавшийся Платону чистоплюем, относился к нему с любовью и уважением, и как к равному. А с другой стороны, в его поведении просматривалось его, кем-то или чем-то, ущемлённое самолюбие с лёгкими элементами зависти.
