Такая мысль и обуявшая решимость вмиг высушили слёзы на её бледных щеках, вдруг начавших покрываться нездоровым румянцем. Она словно на пружинах решительно встала, и быстро пошла прочь из здания вокзала, с трудом протискиваясь сквозь отдыхавшие в разных позах тела, не видя облегчённо-удивлённых взглядов, устремлённых на её, ещё не потерявшую стройность, фигуру.
Её путь теперь лежал в обратном направлении по той же дороге, которую она только что с такой упрямой силой преодолела. Но она так и не узнала причину, по которой жестокий отец оставил беременную дочь одну в Оренбуржье, ибо своего отца Михаила она больше никогда не видела.
Через четырнадцать лет из армии вернулся Леонтий, с трудом разыскавший Олену с их общей дочерью — тринадцати летней Екатериной, не имевшими своего дома, потому сменившими несколько мест жительства.
Но к тому времени у Олены от невенчанного брака с Алексеем, работником купца Чернышёва, уже родились ещё двое детей — Кузьма и Аксинья.
Встретившись, за столом Олена с Леонтием в плаче сожалели, что полжизни уже прошло. Но Леонтий предложил семью всё же восстановить.
Но та, вдруг почувствовавшая силу своего влияния на мать, и никогда ранее не чувствовавшая отцовской ласки, неожиданно грубо отрезала:
Эти опрометчивые слова девочки оказались решающими в тот вечер распутывания клубка жизненных противоречий и проблем. Олена Михайловна так и осталась без мужа, а Екатерина Леонтьевна всю свою последующую взрослую жизнь слёзно жалела мать и казнила себя за ту детскую жестокость и недальновидность.
Когда Кате пошёл шестнадцатый год, её жёсткий характер проявился полностью. Она могла одна запрячь быков в упряжку, поставить их в борозду и даже развернуть их на распашке. Она стала опытным погонщиком быков, или как про неё говорили «погонычем». Работала она им с ранней весны и до поздней осени. Эта работа была тяжёлой — весь день, а то и ночью, и без замены, хотя самих быков меняли.
Бывало так, что идя ночью или рано утром рядом с повозкой, Екатерина засыпала на ходу, отставая о неё. Но очнувшись, быстро догоняла быков, потешая свою душу окриками и веселя их:
Для защиты ног от копыт неуклюжих быков Екатерина придумала надевать на себя лапти больших размеров, чтобы бык наступал хотя бы на пальцы. А оборку от лаптей приспосабливала для быстрого накручивания онучей.
По воскресеньям она бывала дома. Накануне вечером, перекинув кнут через плечо, повесив котомку за спину, она шла в Балейку. Вечером — баня, а в воскресенье — церковь. И опять новая трудовая неделя.
Голубоглазая и розовощёкая, невысокая, но ладная, в лаптях и с кнутом через плечо Катюша Мишина выделялась среди своих подруг серьёзностью и молчаливостью.
Однажды, в одну из суббот осени, возвращаясь с работы по центральной улице вместе с подругами, она услышала крики пробегающих мимо мальчишек в висящих на них колом шубейках.
А один из них в отцовском малахае, пробегавший рядом, чуть ли не на ухо прокричал ей:
Но это известие обожгло сердце. И перед её глазами сразу как будто встал во весь рост Петька Коляскин.
Каждое воскресенье он проходил мимо дома, где жила Катерина, в расшитой рубашке-косоворотке и начищенных хромовых сапогах, из-под курчавого чуба сверкая своими большими улыбчивыми глазами.
Если это Петька, спрошу его, сколько раз он падал у нашего двора, споткнувшись о камень? — подумала Катюшка, и лицо её вдруг вспыхнуло румянцем. Люб был ей этот Петька, но с ним она ещё ни разу не разговаривала — не приходилось.
Дома она в сердцах бросила кнут, и широко распахнула дверь в кухню. На шею ей бросились младшие брат и сестра Кузька и Аксюта.
Катюша обняла Кузьку, поставила на ноги малышку Ксюту, и подошла к умывальнику. Нагибая за носок умывальник, она краешком глаза наблюдала за матерью. На столе, в деревянной разрисованной чаше, её уже ждали горячие щи. Там же лежала не начатая буханка ароматного чёрного хлеба.
Мать принесла свежее, тонкое, холщёвое полотенце:
Екатерина молча съела щи и попробовала пахнущую мёдом тыквенную кашу.
Братик, зачерпнув в большом чугуне полный ковш воды, двумя руками поднёс его сестре.
