Алла Ильинична рассказывает, что у нее налет часов побольше иного авиатора. Ей говорили: «Слетай, дочка». И она собирала сумку, не спрашивая, пастуху нужна помощь или зэку. Однажды пилот увидел на земле волков и побоялся приземляться. Левушкина его заставила: пациент ведь может умереть!
К высоким должностям она не стремилась, хотя 11 лет работала завотделением в рязанской больнице. Но в партию вступать отказалась, прямо заявив, что имеет к ней множество вопросов. Что это за вопросы, Алла Ильинична и сегодня не хочет вдаваться. Но понятно и так. Ее мама, земская учительница, не нашла в себе сил преподавать большевистскую белиберду и переквалифицировалась в бухгалтеры. Двоюродного дядю посадили за анекдот. А родной брат, поэт Анатолий Левушкин, давал рекомендацию Солженицыну для вступления в Союз писателей. В Левушкиной очень по-русски сочетаются любовь к Родине и вопросы к государству.
Наверное, у нее было много приключений в жизни. Она лукаво смеется, вспоминая, как ее учили пить спирт на вдохе. Какой-то благодарный пациент узнал ее на улице, облапил бабушку ростом 150 см – и сломал ребро. Левушкина обиделась? Ничуть! Показывает перемотанную бинтами ногу: кошка прыгнула со шкафа, выпустив когти, кровь разлеталась брызгами. Барышни на 30 лет ее моложе после такого просятся в реанимацию и неделями восстанавливаются на Коста-Бланке. А она утром ковыляет на маршрутку.
Приезжие журналисты первым делом выпытывают у нее секрет долголетия. А она никогда не соблюдала диет, о правильном питании в голодной юности речи тоже не шло. Теннис? Фитнес? Не смешно! Просто Алла Левушкина умеет жить для других. И даже в свои годы «другим» она очень нужна.
Никто не подсчитывал, сколько музеев в России существует на голом энтузиазме: какой-то увлеченный человек уперся и сделал собирание делом жизни вопреки всем обстоятельствам. Мой знакомый краевед Андрей Бурлаков открыл в Ленинградской области семь музеев.
Началось все в перестройку с родной Суйды, где сто лет назад располагалось имение прадеда Пушкина Абрама Ганнибала. Церковь, где венчались родители Пушкина, сгорела в 1960-е гг., а могилу «арапа Петра Великого» потомки запахали под картошку. Но оставалась Ганнибалова конюшня, где помещался сельский клуб. Лелея замысел создать здесь музей Ганнибала, Бурлаков пошел на копеечную ставку завклубом – главное было зацепиться. В 1986 г. на пушкинский день рождения пробил временную экспозицию. В совхозе, которому принадлежал клуб, согласились: думали, на следующий день все уберут. Но Бурлаков занял оборону и уходить отказался, а после газетных статей о новом музее в Суйду пошли автобусы с туристами – иногда по 8 штук в день. Совхоз отключил свет, но после жалоб приезжих сдался. Бурлакову даже выделили шесть стульев и ковер из совхозной конторы[9].
После этого собрать экспозицию музея – уже задача попроще. Бурлаков по субботам проводил в клубе дискотеки и пускал на них бесплатно молодежь, собиравшую для него по деревням старинные фотокарточки, утварь, дневники. Начал общаться с пушкиноведами, те вывели на потомков Ганнибала. Первую реликвию – ганнибаловскую ложку с монограммой купил на собственные 200 рублей – при зарплате в 93 целковых месяц. Но краевед-энтузиаст не мог не тронуть сердца обладателей мемориальных вещей, и экспонаты музею стали дарить. За несколько лет набралось полсотни подлинных вещей, принадлежавших людям из рода Ганнибалов и ближайшему окружению Пушкина.
Кто-то удивится: дался мужику этот Ганнибал! Но для Бурлакова отсутствие исторической памяти у людей – дикость, с которой никакое развитие невозможно. Когда он в конце 1980-х вывесил над музеем самотканый триколор, директор совхоза и парторг закричали, что «тряпка» фашистская – никто не знал, как выглядит российский флаг. Бурлакова вызывали в обком, грозили упечь в психушку, а в конце 1991 г. с подозрением спрашивали: «Откуда ты все знал? Ты что, колдун?» Поэтому для своего второго музея Бурлаков стал собирать материалы о репрессированных односельчанах – раскопал истории около 30 пострадавших семей.
У читателя может создаться иллюзия, что возвышенные цели – удел поседевших комсомольцев вроде строителя моста Соколова. А молодежи на все плевать, кроме айфонов с Интернетом. Но факты, к счастью, рисуют совсем другую картину. Большинство специалистов согласны, что в еще в 2000 г. никакого социального волонтерства в России не было. Существовали лишь единичные прорывы, а система с какой-либо массовостью отсутствовала. В 2000 г. у воспитанника детдома был один шанс из восьми быть усыновленным, а сегодня – два из трех. Раньше на иностранцев приходилась половина усыновлений, а среди тяжелобольных детей – и вовсе 80–90 %. Однако за последние годы российское поколение «пепси», «бездуховные наркоманы» 1990-х забрали в свои семьи полмиллиона сирот. Нечто подобное было разве что после войны, но никак не в эпоху «развитого социализма», когда благосостояние советских людей достигло пика.
