– Тогда позвольте мне… пару-тройку слов, – начал Сенявин, стараясь попасть в труллев вежливый тон. – Честное слово, дорогой Саша, для меня непонятно, почему вы… типа… не любите Чехова. Еще раз повторю: у него ведь есть замечательный Петя Трофимов… Вы этого Петю Трофимова через столетие перенесли и сделали… как бы… марксистом. Вернее, неомарксистом. При этом перевернули Карла Генриховича с ног на голову, но его отношение к России оставили: дескать, надо сначала капитализму развиться, а потом будем о социализме говорить… Зато капиталистический Запад у вас окончательно загнивает, и Европа вот-вот развалится. А России ничто не мешает восстановить исторически прерванный капитализм и возродиться, как Феникс или Жар-птица… Но нет, господа! Пете мешают две вещи! Во первых строках – русское православие, многострадальная Русская православная церковь, от которой этот «чертов русский минор»… и так далее, и так далее… Они, кстати, всем мешали, кого от Русского Духа воротило и кто Русь-Россию отатарить, овизантиеть, оевропеить, опролетарить старался… Пете же… я не знаю… еще и старики разные мешают. Солнце ему заслоняют. Не дают, понимаешь, вырастить и организовать «племя младое, незнакомое»…Он-то, Петечка, это племя уже разглядел и определил свободным, сочувствующим, ответственным, деятельным и радостным… Кажется, я правильно запомнил… Но стариков, то есть нас с Дмитрием Алексеевичем… виноват, Аркадьевичем… надо непременно убрать с дороги… И тут, господа, наконец рождается национальная идея… так скажем… Никак ее сформулировать не могли, а тут она сама нам явилась. В виде котла с кипящим молоком. В этом чудо-котле племя младое царственно преобразится, а всякое старье со своим православием сварится и исчезнет «от глаз прохожего»… Не даром я вспомнил «Конька-Горбунка»… И обратите внимание, Иван-дурак, главный герой сказки, свою карьеру начинает с того, что служит конюхом на царской конюшне. То есть
Все это Сенявин произносил почти ласковым голосом, с вымученной улыбкой на лице и между словами «пару-тройку», «типа», «как бы», «я не знаю», «так скажем», «и так далее, и так далее» нарочно делал небольшие паузы.
– За Петю Трофимова! Нашего нового сказочника! – завершил свой монолог Андрей Владимирович, осушил рюмку, поднялся со скамьи, огладил усы и бороду и, стирая с лица улыбку, объявил:
– Будьте любезны, передайте нашему Драйверу, что на рыбалку я сегодня больше не поеду. Две ночи не спал. Попробую хотя бы днем выспаться по-человечески.
Выбравшись из-за стола, Андрей Владимирович не совсем твердым, но бодрым шагом направился к выходу из ротонды. Но на пороге остановился и сказал, ни на кого конкретно не глядя:
– Но с котлами надо быть осторожней. Сами обваритесь на хер и молодых людей ошпарите вашим, прости господи, комсомольским позитивизмом.
Когда он ушел, Трулль усмехнулся и, обернувшись к Мите, заметил:
– Не удержался… Концовку немного подпортил.
– «Больше света!» – это Гёте сказал. Перед смертью, – как всегда, с большим опозданием напомнил Сокольцев, с нежностью глядя на Телеведущего.
Отправившись от Кармэя и выйдя из фьорда, Хельги велел рулевому держать курс строго на юг, постепенно отдаляясь от берега. Плавать в открытом море они давно научились, а у берегов их могли караулить засады не только разгневанной Асы, но также Сульки и Соти, которые, узнав о гибели отца, могли вознамериться отомстить своему побратиму. Ни с теми, ни с другими Хельги не желал встречаться и проливать ненужную кровь.
На большом удалении миновали они Скагеррак и, повернув на восток, взяли курс на селение, которое тогда называлось Клит, а теперь – Клитмеллер. Войти в Скагеррак и перебраться в Каттегат они собирались вдоль датского побережья. Данов они не опасались. И когда их кнарру в Яммер-бухте путь преградили два боевых корабля, они приготовились дать достойный отпор.
С одного корабля им прокричали:
– Или вы сами сойдете на берег, или мы вас сбросим за борт, так как мы не хотим, чтобы нам мешали, когда мы будем разгружать ваш корабль.
А с другого раздался зычный голос:
– У этих торгашей на удивление хороший парус. Руки пообрываю тому, кто его испортит во время зачистки.
Хельги этот голос показался знакомым. Он пригляделся к тому, кто кричал. Это был богато одетый, высокий и широкоплечий человек. Хельги признал в нем Бьёрна Железнобокого, с которым они когда-то в Агдире бились на поединке, а затем подружились.
– Я с радостью подарю тебе мой парус, если он пришелся тебе по душе, доблестный Бьёрн Рагнарссон, – крикнул ему Хельги и назвал себя.
Битвы, ясное дело, не произошло. Три корабля причалили к берегу, за радостную встречу принесли жертву Тору и Ньёрду и сели пировать, Хельги, Бьёрн и их люди.
Во время пира Бьёрн говорит:
