«Знали, прекрасно знали, — заверил собеседника Вячеслав Михайлович. — А Черчилль провалился. Он не видел перспективу. Не хотел, вернее, видеть. Он человек с большим характером, упорством. Но характера мало, надо понимание иметь».
Молотов не сомневался, что у него самого такое верное понимание мировой политики присутствовало, и оно полностью совпадало со сталинским.
И еще Молотов признался Чуеву:
«Мы ни на кого не надеялись. Что касается могущества державы, повышения ее оборонной мощи, Сталин стремился не только не отставать, но быть впереди, несмотря на то что понимал, что мы вышли на самые передовые рубежи при колоссальной внутренней отсталости — страна-то крестьянская!»
Когда Молотов говорил об ошибках, он явно имел в виду не только просчеты в подготовке к войне в части допущения внезапного германского нападения, но и ошибки в проведении массовых репрессий, когда порой репрессировали тех, кого репрессировать не стоило бы. В необходимости массовых репрессий Молотов был убежден до конца жизни, но допускал, что могли быть и отдельные ошибки. В данном контексте репрессии воспринимаются как необходимый элемент подготовки к войне, — не только для ликвидации потенциально нелояльных к советской власти людей, но и для запугивания остальных, чтобы они безропотно сносили все тяготы сверхмилитаризации экономики и последующей войны.
Репрессии против военных Молотов объяснял следующим образом:
«Такой, как Тухачевский, если бы заварилась какая-нибудь каша, неизвестно, на чьей стороне был бы. Он был довольно опасный человек. Я не уверен, что в трудный момент он целиком остался бы на нашей стороне, потому что он был правым».
В другой раз в беседе с Чуевым он отозвался о Тухачевском совсем презрительно:
«Какой он Бонапарт? Он не смог стать, он был изменником, гнуснейшим изменником, опаснейшим».
Вячеслав Михайлович убеждал Феликса Чуева, что правые еще хуже троцкистов:
«Правая опасность была главной в то время. И очень многие правые не знают, что они правые, и не хотят быть
