Долфин. Не с моим характером. Только представьте робость сильнее, чем любопытство или страсть, робость, парализующую все способности. Вы – светский человек. К тому же от рождения в шкуре льва и порвете любого в сложной ситуации. О, если бы вы только знали, какая пытка оказаться в присутствии некой женщины… к которой, возможно, есть не только философский интерес; оказаться в присутствии этого человека и быть неспособным, да, физически неспособным сказать ни слова, чтобы проявить этот интерес или выказать желание перейти к более тесной дружбе. Теперь я сам говорю, как женщина. Что неизбежно, ведь человек, о котором я толкую, женского пола.
Поль. Разумеется, разумеется. Это даже не обсуждается. Так в чем проблема? Ведь с женщинами иметь дело проще простого.
Долфин. Я знаю. Предельно просто, если ты в нужном настроении. Я и сам это понял; бывают мгновения – хотя, увы, чрезвычайно редко! – когда в меня вселяется дух уверенности, когда я одержим ангелом или бесом власти. О да, в такие моменты я чувствую себя преотменно. Я могу добиться всего, что вижу. В такие краткие мгновения мне открываются все тайны этого мира. Я сознаю, что высшее качество, присущее человеческой душе – это наглость. Гений решительного человека – не что иное, как апофеоз шарлатанства. Александр Македонский, Наполеон, мистер Гладстон, Ллойд Джордж – кто они? Всего лишь обычные люди, которые прошли сквозь волшебный фонарь феноменальной наглости, вследствие чего став в тысячу раз масштабнее. Взгляните на меня. Я намного умнее любого из них; у меня более развито эмоциональное восприятие; с моральной точки зрения я лучше их всех. Но я не шарлатан, поэтому совсем ничего из себя не представляю. Мои достоинства проецируются через другой конец телескопа, и этот мир воспринимает меня намного меньше, чем я есть на самом деле. Но этот мир… кого он вообще заботит? Заботить нас должны лишь женщины.
Поль. Очень справедливое замечание, мой дорогой Долфин. Женщины…
Долфин. Сегодняшний вечер – мой триумф. Внезапно я ощутил, что свободен от своих комплексов.
Поль. Надеюсь, вы воспользовались этим благоприятным обстоятельством.
Долфин. Воспользовался. Я делал успехи. Честно… но не знаю, стоит ли надоедать вам своими секретами. Удивительно, как можно терять речь перед близкими друзьями и выворачивать душу перед почти незнакомцем. Мне следует принести извинения.
Поль. Но я готов внимать и сопереживать, мой дорогой Долфин. И мне кажется, не совсем справедливо с вашей стороны считать меня незнакомцем.
Долфин. Благодарю вас, Барбазанж, спасибо. И коли уж вы согласились стать хранителем моих печалей, то я продолжу их изливать… Мисс Тумис… Скажите честно, что думаете о ней.
Поль. Ну…
Долфин. Немного простодушна и даже чуть глупа?
Поль. Поскольку вы сами так выразились, то да, в интеллектуальном отношении она определенно не блещет.
Долфин. Вот именно. Но… О, эти ярко-синие с зеленоватым оттенком глаза, эта непосредственность, эта трогательная, обворожительная глупость! Она затрагивает забытые струны души. Знаете, я обожаю «Хроматическую фантазию» Баха, меня восхищает «Соната № 32» Бетховена, его сто одиннадцатое по счету творение; но сей факт не мешает мне расплакаться от нового упоительного вальса в исполнении оркестра отеля. Даже в самых ладно скроенных мозгах всегда найдется местечко, что реагирует на видовые открытки, крошку Нелли и фильм «Идеальный день подходит к концу». Мисс Тумис нащупала мою ахиллесову пяту. Она скучна, глупа, пожалуй, несуразна, но, боже! – как это умилительно и как прелестно.
Поль. Мой бедный Долфин, вы пропали, утонули… spurlos[148].
Долфин. И так хорошо все складывалось, я упивался своей вновь обретенной уверенностью и, осознавая ее недолговечность, старался изо всех сил. Я проделал огромную работу, но затем – вуаля! – все мои усилия одним махом пошли насмарку. Уж не знаю, какой был в том злой умысел, но она, эта Лукреция, налетает вдруг стервятником и беспардонно, не выдумав даже предлога, прямо перед носом похищает мисс Тумис. Какая женщина! Она меня пугает. Я постоянно пытаюсь от нее удрать.
Поль. А, значит, полагаю, она вас постоянно преследует.
Долфин. Она испортила мне вечер, а возможно, и все шансы на успех. Мой драгоценный час уверенности в себе будет истрачен попусту (хотя надеюсь, мои слова вас не обидят)… истрачен на вас.
Поль. Шанс еще представится.
Долфин. Вопрос когда… когда? К тому моменту я, верно, буду уже ни на что не годен, изведусь весь в муках.
Поль. Да, муки ожидания мне знакомы. Я сам в 1916 году был обручен с румынской княжной. Но потом досадным образом рухнул курс румынской валюты, и наш союз пришлось отложить на неопределенное время. Да, больно, но, поверьте, это можно пережить.
