– Или как… Две недели работает с двенадцати до двенадцати. Две – отдыхает. Он-то хоть подмениться может. Недавно мотался домой. А я один как сыч. Меня некому подменить.
Раздумывая над тем, как задать главный вопрос, Дайнека предположила, что в таком разболтанном состоянии старик легко выставит ее из сторожки, но все же спросила:
– Дядя Митя, как же вы не слышали, что в комнате Велембовского ломают полы?
– Вот язва какая! Ты это зачем говоришь? – взорвался сторож, но вдруг обмяк и махнул рукой. – Сопьюсь я здесь один без жены. Каждый день – бутылка. Дома она меня держит в этих…
Пока он вспоминал, Дайнека подсказала:
– В ежовых рукавицах.
Дядя Митя кивнул:
– В них!
– Зачем же вы пьете? – поинтересовалась Дайнека. – Вы же дома должны сторожить.
– Сам не пойму. Вроде не хочу смотреть на нее, проклятую. А как Алексей придет после смены, колбаски принесет, огурчиков, хлебушка, ну, и бутылку беленькой. Куда тут денешься?
– И часто он к вам приходит?
– Как смену отработает – сразу сюда. У него в Москве угла своего нет, так он здесь иногда ночует. А мне и не жалко. Раскладушка у него своя. Пусть спит.
– Он был знаком со стариком Велембовским?
– Познакомился как-то. Когда тот ко мне заходил.
– Выпивали вместе?
– Как же без этого! Я, бывало, на лежанку уже заберусь, а они все о чем-то гутарят.
– Не знаете, не продавал ему Велембовский какой-нибудь бижутерии?
– Цацек бабских? Зачем они Алексею? Он не женат. Тарелку, помню, желтую, жестяную, Велембовский показывал. Хвастался, будто из золота. Так Лешка ее за двести рублей у него купил. Окурки, говорит, тушить об нее буду. Короче, посмеялись да разошлись.
– А вы говорили об этом следователю?
– Зачем? – удивился сторож. – Это к делу не относится. Это другая статья… – Помолчав, он вдруг оживился: – Как сейчас помню, было это на Пасху. Выпили немного, старик и говорит: «Нужно родительскую могилку поправить, плиты на ней побились». А ты, говорю, с цоколя оторви. Все равно под снос плитка пойдет. Мне не жалко, дал ему топор, и пошли они с Лехой плитку с цоколя отколачивать. Много перебили, однако ж наколупали. Старик потом на Ваганьково их по несколько штук таскал. Шнырь ему помогал. Леха, сколько ни предлагал помочь, старик ни в какую не соглашался. Слышал я потом, как Леха расспрашивал Шныря, мол, где могилка родительская у Велембовского находится. А Шнырь как на духу: возле Есенина, говорит. Там же неподалеку дед с бабкой лежат. Я еще, грешным делом, подумал, зачем ему это?
– Шнырь с вами выпивал? – спросила Дайнека.
Старик помотал головой:
– Нет, никогда. Шныря сюда не пускал – много чести. Но старик с ним дружил, спали в соседних комнатах. Я же тебе вроде рассказывал.
– Жаль Шныря… – Дайнека опустила голову. – И Велембовского жаль. Поломанные судьбы у людей.
– Старик после смерти своей Гали сильно страдал. Долго жить без нее не собирался. Мне, говорит, ничего в жизни не надо. Выпить, говорит, закусить да помереть поскорей.
Дайнека встала, собираясь проститься.
– Уходишь? – спросил дядя Митя.
– Ухожу.
– Что ж, тогда до свиданья.
– Вы уж не пейте так, дядя Митя, – попросила Дайнека. – И поскорее возвращайтесь домой.
Вечером отец домой не вернулся. Дайнеке позвонила Елена Петровна:
– Людочка, папу сегодня не жди. Он – у меня.
– Неужели помирились? – обрадовалась Дайнека.
– Все сложно, но, кажется, дела идут на поправку.
– Как хочется, чтобы у вас все было хорошо. Елена Петровна спросила:
– От Джамиля ничего не было?
– Нет, ничего.
– Твои дела как? Ничего не изменилось с тех пор, как мы с тобой говорили?
– Я стараюсь, – проговорила Дайнека, и Елена Петровна поняла, о чем она говорит.
– Потерять любовь просто. Теперь я это знаю лучше других. Постарайся не делать глупостей.
– Постараюсь.
– И, кстати…
– Что еще?
– Насчет родителей Велембовского… Они были не только соседями и друзьями Благовестовых. Главы этих семейств работали на одной кафедре и одновременно получили квартиры.
– Откуда вам это известно?
– Продолжаю изучать материалы дела об убийстве. Открываются все новые и новые грани. Лишний раз убеждаюсь, как неквалифицированная работа следователя ломает людские судьбы. Задумываюсь и спрашиваю себя: каково жилось сыну убитых с осознанием того, что убийц не нашли.
– Вы правы, но меня удивляет не это. Я ходила к сыну Благовестова, но он не сказал, что их отцы вместе работали.
– Возможно, не посчитал нужным?
– А мне кажется, намеренно скрыл.
– Мне теперь кажется, что в этом деле сам черт ногу сломит. Самое простое – забыть об этом и жить радостной жизнью.
– У меня точно не получится, – сказала Дайнека. – Пока я не выясню, в чем тут дело, эта история будет грызть меня изнутри.
После разговора с Еленой Петровной Дайнека позвонила Благовестову:
– Простите, что так поздно…
– Кто это? – спросила Ирэна Федоровна.
– Людмила Дайнека. Помните, я приходила к вам со своим другом?
– Ах это вы? – Голос Благовестовой заметно похолодел. – Вы, милочка, обманули нас. Дмитрий Борисович мне все рассказал. Зачем же вы это сделали?
– Пожалуйста, передайте трубку своему мужу.
– Он уже спит.
– Как жаль. – Дайнека помолчала. – Можете ответить на один вопрос?
