Ровно в три часа пополудни в палату широким, размашистым шагом вошла наша классная руководительница, похожая на гренадера, только без усов и в дамском платье. Она поприветствовала нас резким командным рыком, от которого мой пугливый папа невольно присел. Оглядев всю нашу компанию ястребиным взором и оценив распределение сил, классная прямиком направилась к моей маме, видимо решив, что с остальных спрос невелик, и, четко, по-военному отдав ей честь, приступила к подробному допросу с пристрастием. Мама стояла вытянувшись в струнку и отвечала путано и многословно, то и дело запинаясь от волнения. Допросив маму, классная позволила себе один глубокий сочувственный вздох, а затем вновь гордо расправила плечи, выкатила грудь колесом и, чеканя шаг, приблизилась к моей постели. Пристально и бесстрастно глядя на меня сверху вниз, она потрепала меня за ухом, словно любимого пса, и коротко заметила, что класс ждет внизу, на проходной, потому что их не пропустили всей оравой.
– Как будем выходить из положения? – поинтересовалась она.
– Я знаю! Сейчас! – воскликнула Настя и метнулась к двери.
Ее не было минут сорок. Классная всё это время поддерживала светскую беседу с моей мамой, периодически выглядывая в окно.
Папа подсел к моей постели и стал растерянно вертеть в руках калейдоскоп. Я отобрала у него калейдоскоп и положила его на тумбочку.
– Татьяна, – прошептал папа, наклоняясь. – Почему ты такая грустная? Не унывай! В жизни есть вещи страшнее инвалидности!
– Согласна, – кивнула я. – Например, трусость и предательство.
Папа густо покраснел и замолчал. Его мелко дрожащие руки сжались в кулаки, а всё тело напряглось. Я посмотрела на него и ахнула: похоже, он принял мои слова на свой счет!
– Папа… – начала я.
– Ничего не говори! – горячим шепотом перебил он, не переставая краснеть. – Я кругом виноват, я знаю! Мое слабоволие непростительно! Мой уход от вас с мамой – тоже. Но я ничего не могу с собой поделать! Я пытался измениться, пытался стать решительным и смелым, действовать и не задумываться ни о чем! Но, видишь ли, Татьяна, у меня ничего не получилось! Я не умею настоять на своем и всегда подчиняюсь обстоятельствам. Когда мне говорят: «Уходи!» – я ухожу. Если бы мне сказали: «Вернись!» – я бегом прибежал бы обратно! Но сломить чужую волю я не в силах! Так уж вышло, что я не способен ни сломать, ни построить. Я по природе своей не творец и не разрушитель. Я, скорее, созерцатель, книжный червь! Признаю́, что я – предатель и трус. Мне нельзя было жениться и заводить ребенка. Я просто на минутку поверил, что счастье возможно и для таких, как я! И, как видишь, я ошибся. Но я не хочу, чтобы ты страдала из-за моей ошибки! Что мне сделать, Татьяна, чтобы тебе стало легче? Я готов на всё, я и жизнь отдам, если потребуется!
– Купи мне последний «Айфон», – глядя на него в упор, бросила я, резко сбивая пафос его высокопарной речи.
Папа побледнел и отшатнулся.
– Я это заслужил, – тихо промолвил он, опуская глаза и теребя пуговицу на рубашке трясущимися тонкими пальцами.
И опять острая жалость к нему иглой кольнула мне сердце, и я задрожала от внезапно подступивших горьких слёз.
В этот миг в палате вновь появилась Настя.
– Их так и не пустили! – с порога зачастила она. – Поэтому сюда они не придут! Но я тут организовала коротенький флешмоб! Объяснять не буду, сейчас сами всё увидите! Смотрите в окно!
Настя подбежала к приоткрытому окну, распахнула его настежь, впуская в палату ледяной ноябрьский ветер, доносящий отдаленные крики и смех ребят, стоящих внизу, под окнами больницы, и с широкой улыбкой махнула рукой, подавая им сигнал. Мы в ожидании воззрились на хмурое, обложенное тучами небо. Через несколько мгновений в небе появились десятки разноцветных воздушных шаров с надписями: «Привет!», «Как дела?», «Мы скучаем!», «Поправляйся!». Трогательные и грустные, они уплывали всё выше и выше, увлекаемые безжалостным ветром за пепельно-серые облака. Среди всех этих шаров неожиданно промелькнул один розовый с надписью: «Люблю!» При виде его сердце у меня резко и болезненно сжалось и, обмирая, покатилось куда-то вниз.
– Чей это? – указав на него пальцем, ослабевшим от волнения голосом спросила я.
– Мой! – с гордостью ответила Настя и зарделась.
– Твой? – глупо переспросила я, не в силах скрыть разочарование и обиду.
Настя быстро и пытливо заглянула мне в глаза и сразу всё поняла.
– Конечно, мой, чей же еще? – безжалостно произнесла она.
А вечером, перед уходом, Настя села на постель и, погладив меня по щеке, мягко произнесла:
– Хватит по нему убиваться, Тань. Это уже смешно.
– Что тут смешного? – обиделась я.
– Страдания твои – смешные! – прямо заявила Настя. – Нашла по кому вздыхать! Ну да, он смазливый. На фоточках хорошо выглядит. А дальше-то что?
– Мне не нужно дальше, – попыталась отшутиться я. – Мне достаточно того, что есть.
