Танцевать я любила с детства. Мне казалось, что именно в танце человеческая душа раскрывается во всей ее полноте. Но самым приятным в танцах лично для меня было необыкновенное освобождающее чувство полного самозабвения, когда уже не важно, кто ты, где ты и как ты выглядишь. Есть только музыка, только ритм и твое послушное ритму сердце.
Именно за этим я и ходила в клубы. Меня не интересовали концерты, знаменитости, коктейли, возбужденная толпа и вызывающая галлюцинации наркота. Мне просто хотелось танцевать в темноте, тумане, мигании и шуме, где можно затеряться, словно песчинка на пляже, и ни о чем не думать. И вот теперь, когда нижняя половина моего тела превратилась в мертвый груз, я, лежа в постели, воображала, будто мы с Сашей (а с кем же еще?) танцуем зук на главной площади города. Саша неплохо танцевал хип-хоп и тектоник, но почему-то всегда стеснялся пригласить меня даже на банальный медляк, где люди просто обнимаются и топчутся на месте, не говоря уже об откровенных танцах вроде сальсы или зука. А мне всегда так хотелось с ним потанцевать! В моем воображении Саша уверенно и надежно вел меня в танце, нежно отклонял меня и вновь мягко, без наглости и вызова прижимал к себе, бережно подхватывал на руки и поднимал высоко над головой, не сводил с меня глаз в переходах и в ликовании кружил меня без устали, отчего мое сердце замирало от счастья.
Да, я всё еще любила Сашу и видела его каждую ночь во сне, несмотря на все мои горькие выводы о нем и страшные клятвы забыть его навсегда. Последний год мое воображение только и делало, что без устали рисовало его лицо. Неудивительно, что сейчас оно вновь услужливо подсовывало мне его образ, о чем бы я ни подумала. Я не знала, как бороться с этим наваждением, и решила наказывать себя за каждое воспоминание о нем. Стоило мне хоть раз представить его прекрасные голубые глаза, как я доставала припрятанные под подушкой маникюрные ножницы и делала небольшой надрез на руке. За неделю у меня появилось десятка два надрезов, а проблема так и осталась нерешенной.
Однажды папа застал меня за очередным актом самоистязания. Я настолько сосредоточенно вспарывала ножницами кожу на руке, что не заметила, как папа вошел в палату. Разумеется, он ничего не понял и ужасно испугался, но все-таки пообещал мне ни о чем не говорить маме.
Позже тем же днем он переложил меня в инвалидную коляску и повез гулять по коридорам больницы. В нейрохирургическом отделении, где я лежала, был один длинный светлый коридор, от края и до края заставленный горшками и кадками с домашними растениями, что делало его идеальным для наших с папой недолгих прогулок. Папа, шутя, называл этот коридор «зеленым». Каждый раз, когда он медленно провозил меня мимо всех этих унылых фикусов, чахлых кустовых роз, пыльных фиалок и полузасохших пальм, на меня сокрушающей волной нахлынивала ностальгия по нашим с ним прогулкам в городском парке. Как-то раз я по детской привычке вдруг взяла да и призналась ему во всем, что меня мучило в последнее время. Рассказала ему и о силе мысли, и о желании ходить, и о воображаемых танцах с Сашей. Папа слушал меня внимательно и чутко, как в детстве, а когда я закончила говорить, долго молчал, растерянно поглаживая меня по голове.
– Что скажешь, пап?! – в нетерпении воскликнула я.
– Никогда не обманывай себя, – медленно и веско произнес он.
Я поняла его совет. Опустила глаза и закусила губу, чтобы не расплакаться.
С того момента я больше не тратила время на никчемные фантазии, но от собственного бессилия во мне проснулась жгучая ненависть к себе. Меня больше не пугала и не волновала боль, наоборот, я жаждала этой боли. Нарочно приподнималась на руках в постели, чтобы почувствовать острую ломоту в позвоночнике. Не оставляла бесплодных попыток встать на неподвижные, никчемные ноги, то и дело падала и разбила в кровь нос и верхнюю губу. Рассорилась в пух и прах с мамой, отказываясь впустить ее в туалет, где она обычно помогала мне, и там в одиночестве, держась за стенки туалета, потеряла сознание от напряжения. Отчаяние захлестывало меня с головой, и я начинала злиться на весь окружающий мир, а в первую очередь на самого близкого и дорогого мне человека – вечно дежурившую рядом маму.
Как-то к вечеру у меня в очередной раз поднялась высокая температура, и мама осталась ночевать в больнице подле меня. Она очень устала в тот день, потому что накануне отработала две смены подряд, готовясь к праздничному банкету в столовой. Спать сидя показалось ей невыносимым, и она принесла откуда-то несколько холодных металлических стульев, составила из них себе кровать, как в «ИКЕА», и улеглась прямо на это жесткое ледяное ложе, прикрытое лишь тонким и дырявым больничным одеялом. К утру у нее разболелось горло, из носа текло, она задыхалась хриплым сухим кашлем.
– Мама, купи микстуру или сделай себе горячее питье! – строго велела я.
Но мама только покивала и так ничего и не сделала. К полудню она уже едва могла говорить: кашель буквально разрывал ей грудь, а из глаз градом катились слезы.
