– Нет! – в тон ему ответила Мэри. – Я не готова. Ты не принадлежишь этому миру, да и твое сердце, полное любви, нужно нашей дочери. Иначе Ассоль останется совсем одна, без любви и поддержки. Как ты можешь обрекать на такое свое дитя? Ты должен вернуться и быть ее Солнцем! Гореть ярко, согревая малышку и отгоняя от нее всю тьму. Если ты выберешь меня, ты убьешь Ассоль. Ведь тогда «серый осьминог» оплетет ее своими щупальцами и утащит в морскую пучину.
Мэри говорила так страстно, что кровь из ее сердца начала не просто капать, а литься, это напугало Лонгрена.
– Не бойся, моя драгоценная Мэри, я вернусь, – пообещал он. – Я понял тебя: выбор правителя – его народ, выбор отца – его дитя.
– Верно, – слабо улыбнулась Мэри.
Но про себя Лонгрен добавил главное – то, к чему пришел прямо сейчас, то, что ему открыл вид прикованной к стене Мэри: «А мужчина всегда выберет любимую». Выступит против целого мира и даже нее самой, закроет от всех бед… Или хотя бы просто обнимет, крепко-крепко, чтобы поделиться с ней своей силой и разделить ее боль. Поэтому он качнулся вперед, осторожно обнял раненую жену и нежно привлек к себе, а после поцеловал в волосы, и они заблестели, сделавшись вновь шелковистыми, а сердце в ее груди вспыхнуло ярче звезды.
Стоявшая поодаль королева даже закрылась рукавом.
Лонгрен отстранился и увидел, как в реторту капает чистый свет. Он мгновенно поглотил тьму вокруг, заполняя все пространство сосуда чистым сиянием.
Механическая рука тут же схватила склянку и вылила ее содержимое в прозрачную трубку. Сначала ничего не происходило, а потом из окошка под потолком на них полились свет и тепло.
Оковы Мэри пали, гвозди вышли из плоти и со звоном стукнулись о пол, рана на груди закрылась…
– Получилось! Наставница! Получилось! – радостно воскликнула Белая Королева.
А Лонгрен не позволил жене упасть, они смотрели друг на друга с сияющими улыбками.
– Вот видите, – обрадовалась королева, снимая свою корону и протягивая ту Мэри, – и никому не потребовалось вырезать себе сердце!
– Я так и знала, – сказала Мэри, – что пророчества Короля Алхимика лживы.
Корона села на ее голову, будто там и была, засияв, а грубое одеяние, в котором Мэри находилась в камере, преобразилось в великолепное платье, расшитое жемчугом и бусинами из горного хрусталя.
Наверх они поднимались по лестнице из белого мрамора, и факелы на стенах светили ярко и радостно, приветствуя возвращение своей истинной королевы.
В Большом зале все тоже преобразилось – здесь появились цветы и деревья в огромных кадках. На ветках чирикали птицы. Огонь в камине ожил и грел, от чего хрустальный замок таял: в чашки из белого фарфора с синим рисунком падали дождевые капли. Тот дождь был теплым, он нес с собой жизнь.
Лонгрен не успел оглянуться, как они с Мэри оказались на берегу того озера, которое он видел раньше полностью покрытым льдом. Сейчас же лед на нем пошел трещинами, а снег на берегах осел и потемнел.
Они стояли, держась за руки, как юные влюбленные.
– Теперь ты пойдешь со мной? – взволнованно спросил Лонгрен.
Мэри покачала головой:
– Тебе придется уйти первому. У меня остались здесь еще кое-какие дела.
Лонгрен не стал спорить, он шагнул туда, где прямо из воздуха появилась дверь. Он знал – ступит за нее и проснется.
Уходил он с легким сердцем, ведь на этот затерянный среди туманов остров возвращалась весна.
Ассоль бежала, не оглядываясь. Страх гнал ее вперед. Нельзя было споткнуться, сбавить ритм, притормозить. Ведь там, за спиной, в заброшенном амбаре, куда притащили ее Хин Меннерс с приспешниками, оставалось чудовище. Настоянная веками абсолютная глубоководная тьма клубилась в его глазах. И среди того мрака хищно вспыхивали алые отблески. У чудовища не было ног, длинный черный плащ переходил в гибкие щупальца с присосками. Они извивались, взметались вверх, загибались в кольца. Грозили оплести, утащить, раздавить.
Чудовище говорило, оно оказало милость – позволило ей уйти. Дало фору? Наверняка! И вот-вот рванет следом, чтобы растерзать, разорвать, уничтожить…
Бежать! Скорее! Нельзя останавливаться!
Пусть нещадно колет в боку, пусть она задыхается, пусть ноги уже едва держат.
Бежать!
Но судьба сегодня не знала жалости.
Под пятку попал камень, и Ассоль полетела вдоль дороги, а после покатилась кубарем с небольшого пригорка, обдирая локти, колени, набивая шишки. И уперлась носом прямо в изношенные башмаки. Такие родные, с прохудившейся подошвой. Из них выглядывали тощие ноги в полосатых чулках.
Ассоль обхватила эти ноги, уткнулась лицом в острые колени и зарыдала, громко-громко, горько-горько.
Он присел рядом, сгреб в охапку, потрепал по рассыпанным, запыленным волосам, проговорил, тяжело переводя дыхание, будто тоже бежал:
– Ну-ну, дурашка. – Узкое лицо Эгля было бледным и сосредоточенным. Он помог Ассоль подняться, приобнял за плечи и добавил: – Нужно уходить.
Она лихорадочно закивала:
– Да-да-да! Скорее! Там чудовище! Оно явится и сожрет! Я видела его глаза!
– В них была ты?
Ассоль испуганно мотнула головой:
