Джеймс сомкнул губы, нахмурился, пристально посмотрел на Грейс – сверлил глазами, пока не свело судорогой угол рта. Признаться ему было хуже, чем стоять безоружным в чистом поле под перекрёстным огнём пулемётчиков, чьи пальцы нетерпеливо дёргались на спусковых крючках. Признаться и надеяться на понимание он авансом считал провалом.
Лицо Грейс оставалось невозмутимым, линия рта – плавной, без излома отвращения, словно она ждала чего-то подобного, а дождавшись, поняла, что сумеет это пережить.
Он успел привязаться к ней, влюбиться в её профессионализм и неподдельную храбрость, уступчивую, покорную силу и стальную волю, в готовность принести свою жизнь в жертву работе.
– Мне нужно, чтобы он бросил нам кость, – виновато пояснил Джеймс. Он смущённо потёр заросший подбородок, зарылся пятернёй в неопрятно отросшие волосы. – Я толком не могу объяснить почему. Наверное, потому что надеюсь, что хотя бы раз он ошибётся. Когда скорбь по Кэтрин и Мишель утихнет, мэр сделает всё, чтобы закрыть это дело. Понимаешь?
Грейс холодно усмехнулась и задумалась. Она пялилась на проезжающие мимо машины сквозь тёмные деревья – невозмутимо, насколько это вообще было возможно. Только по рукам, потрескивая от давления, полз едва заметный надлом – самообладание давалось ей нелегко.
– Не понимаешь, – шепнул Джеймс. – Думаешь, я грёбаный ублюдок с начисто снесённой башней?
– Понимаю. – Грейс покачала головой. – Я всё понимаю, Джей. Но брошенная кость будет стоить кому-то жизни. Убийство Фрэнки, если она была первой, может помочь нам понять, что стало тем самым спусковым крючком, после чего у него сорвало тормоза.
– Значит, нам нужно поговорить с адвокатом Клайда Хеджеса. – Джеймс пожал плечами. – Сразу после того, как поговорим с куратором приюта. – Он закрыл лицо руками. – Я хочу, чтобы ты знала кое-что. Чтобы ты узнала это от меня. Четыре года назад я работал под прикрытием в «Дьявольском треугольнике», мы пытались взять Зейна за задницу. Он организовал живые поставки из Восточной Европы, привозил девушек в Штаты обманным путём и принуждал заниматься проституцией. Тогда же я познакомился с Мэдди. Она была танцовщицей. Мэдди – американка, но она воспитывалась в приёмной семье. У них там что-то не сложилось… Она не любит об этом говорить. Зейн отобрал у неё документы, она фактически была в рабстве. После того как Зейна посадили, я помог ей восстановить документы. И… – он помолчал, – всё как-то завертелось. Так что с тех пор мы вместе.
– Мэдди замечательная. – Грейс коснулась его предплечья и улыбнулась. – В ней столько этой потрясающей женской энергии… У меня весь вечер было ощущение, что я дома, на маминой кухне.
– Я знаю, она невероятная. – Он кивнул и усмехнулся. – Я счастлив с ней.
В голове Грейс всё встало на свои места. Она поняла, почему фраза Зейна вывела его из себя.
– Это очень заметно. Мне пора, Джей. – Она поджала губы и спустилась по ступенькам крыльца. – Спасибо за вечер.
Всю дорогу до дома Грейс проплакала. Она тайком стирала слёзы с лица манжетой рубашки – ей не хотелось сочувствия. Грейс думала, что она не заслуживает ничего подобного: ни этих дурацких хеллоуинских подушек, ни взглядов, полных нежности, абсолютного принятия и любви. Ни слов «она потрясающая» или «ей не нравится об этом говорить». Ничего из того, что делает людей счастливыми.
К церкви Христа детективы подъехали ближе к вечеру. Грейс вышла из «Рендж Ровера», захлопнула дверцу и осмотрелась. Небо заволокло тяжёлыми, тёмными облаками. Сумерки наступили рано. В округе было тихо, только изредка по улице проезжали машины. Пахло прелыми листьями и сыростью. В окнах частных домов горел свет. Кое-кто уже даже украсил фасады к Хеллоуину.
Грейс словно попала в другой мир, будто очутилась дома, в маленьком одноэтажном городе, где отовсюду было видно небо. Вдали, сглаженной туманом и изморосью, деликатно, как рождественская гирлянда, сияли Даунтаун и Спейс-нидл. Дышалось здесь легче, чем среди высоток из бетона и стекла.
Церковь, выкрашенная белой краской, выглядела не так, как Грейс, привыкшая к величественным готическим соборам, себе представляла. Она смотрелась приземисто, просто и уютно. Из окон на улицу лился тёплый жёлтый свет. Внутри алтарник ходил от одного канделябра к другому, тушил свечи, догоревшие до самого основания, и собирал воск с подсвечников щёткой.
Она вспоминала слова отходной молитвы, услышанные в детстве, когда её дед, чувствуя приближающуюся смерть, попросил пригласить священника, чтобы укрепить свою пошатнувшуюся веру. Тогда Грейс стояла возле его постели в спальне, пропахшей лекарствами, болезнью и мучительным умиранием, и не понимала смысла ни единого слова, произнесённого святым отцом.
