– Могу я поговорить с самим мистером Майдой, пожалуйста? – Парр раздраженно вздохнул.
Зазвучал новый голос.
– Я знаю этого мерзавца! – прогрохотал он. – Он сбежал с Завода, убил двух человек!
– Что? Вы уверены в этом?
– Да! Он был из отдела Печей. Об этом сообщали в новостях!
– Могу я поговорить с вами лично, мистер Майда?
– Я не желаю, чтобы этот маньяк-убийца был в моем доме!
– Он в наручниках, сэр. Послушайте, мне нужно составить рапорт по этому поводу… то, что вы узнали его, очень ценно.
– Как скажете. Но вам лучше бы контролировать его.
Щелкнул замок. Ручку повернули с другой стороны, дверь отворилась, и Джонс протиснулся внутрь первым, на ходу сунув правую руку под пальто. Он увидел внутри два лица, почти идентичных, в том смысле, что на обоих появилось одинаковое выражение шока и ужаса, когда он вытащил из кобуры свой маленький серебристый пистолет и ткнул в их широко раскрытые глаза. Но один мужчина был обесцвеченным блондином, а другой – брюнетом. Джонс выстрелил в лицо блондину. Аккуратная третья ноздря открылась рядом с двумя предыдущими, а затылок блондина растворился, как двери салуна. Забрызганный кровью брюнет заморгал. Звук выстрела был не громче кашля ребенка. Блондин почти изящно рухнул на пол. Джонс, а затем и его спутник, ступил на пышный белый ковер, и Парр запер дверь.
– Кто вы такие? – закричал Майда, поднимая руки и пятясь к стене.
– В гостиную, – прорычал ему Джонс, вскидывая пистолет. Майда оглянулся, скользнул спиной вдоль стены и попятился через порог в просторную отделанную бархатом гостиную с окном, выходящим на заснеженный двор «Висячих садов». Парр пошел затонировать окно в черный цвет.
– Послушайте, я дам вам денег… – начал Майда.
– Ты ведь помнишь меня, да? – прошипел Джонс, направляя пистолет в пах пузатого рожденца. – Ты меня кастрировал, помнишь?
– Я этого не делал! Это были те сумасшедшие протестующие, которые проникли на Завод… это не моих рук дело!
– Тогда откуда ты об этом знаешь? Они тебе рассказали. Злая была шутка, да?
– Чего вы хотите? Вы можете получить все что угодно! – Глаза профсоюзного лидера со страхом остановились на Парре, когда тот вытащил из-под своей куртки нечто странное. Предмет, который выглядел как три ружейных ствола, было развернут и собран в треногу. Сверху Парр прикрутил крошечную видеокамеру. Загорелся зеленый огонек, означающий, что съемка началась. Парр остался за камерой, и Майда снова перевел взгляд на Джонса, ожидая, что тот скажет.
Джонс колебался. Заранее отрепетированные реплики путались в голове, слова разлетелись осколками от бесшумного выстрела, которым он убил блондина. Убил человека… в третий раз. Все вышло у него естественно, будто навык был заложен в мозгу. Это походило на первобытный животный инстинкт – инстинкт выживания. Так почему же после он почувствовал такое… замешательство?
Его глаза забегали по комнате. Он никогда не бывал в подобном месте. Столы, выточенные из какого-то гладкого зеленого камня. Диваны и кресла белого цвета с серебристой кружевной вышивкой. Бар, голотанк. На стенах – скромная коллекция произведений искусства. На нескольких столах, полках и подставках – маленькие рамонские фигурки, вырезанные из переливающегося белого хрусталя. Животные и рамонский воин, выполненный с удивительной для такого материала детализацией – от его львиной головы до то ли копья, то ли алебарды, поднятой в ожидании нападения. Каждая вещица стоила, должно быть, целое состояние. А возле Завода стояли лагерем мужчины и женщины, умиравшие от голодовки протеста. А еще были те, кто голодал не по своей воле. И Джонсу вспомнилась женщина в огненном саване.
Его замешательство рассеялось. Пылающий взгляд снова уставился на перепуганного рожденца. Гнев в голосе не был какой-то там актерской фальшью, пусть даже слова сочинил кто-то другой.
– Я здесь, мистер Майда, чтобы заснять начало восстания и первый удар в войне, которая не прекратится, пока нам, клонам, не будут предоставлены те же права, что и вам, рожденным.
Немного раньше он пришел к выводу, что это умно – Завод избавился бы от шипа в своей львиной лапе, но ни закон, ни синдикат не смогли бы предъявить никаких обвинений. Нет, Эфраима Майду убил бы опасный беглец из взращенных, фанатик с грандиозными иллюзиями. И все же, размышлял Джонс, не вызовет ли это недоверие работников Завода, безработных за его пределами и подавляющего большинства населения ко всем взращенным подряд? Недоверие, которое приведет к протестам против их использования? Не повредит ли убийство самому существованию Завода? И все же заказчики больше него понимали в этом деле. В конце концов, он был всего лишь взращенным… которому дали знания капельница, разговоры работников-людей и радиопередачи, которые они слушали. Позже его воспитывала улица. А те люди сидели за огромными глянцевыми столами и принимали важные решения. Такое ему не по зубам. Самое большее, о чем он мог думать, – вознаграждение в пять тысяч мунитов… и Парр выдал половину этой суммы, когда Джонс забирался в его ховеркар сегодня вечером.
