– Что ж, к сожалению, убитые и изуродованные проститутки – не такое уж необычное явление.
– Значит, это считают преступлением на сексуальной почве, раз привлекли тебя…
– Как оказалось, внутри ее тела была сперма.
– Человека? Чум?
Сомнение. Затем:
– Калианца. – Очередная пауза. – Это еще одна причина моего участия в этом деле.
– А сперма была одного мужчины или нескольких?
– Крис, я, правда, не могу об этом говорить…
– Ну, а как насчет разбросанных по всему городу частей тела? Есть идеи по этому поводу? Что с ее пальцем, который насадили на шип кладбищенской ограды?
– Только чокнутый ублюдок, сотворивший все это с ней, мог бы объяснить такое, Крис.
М-м… не лучший поворот разговора. Мне не нравится слышать, как Салит ругается, к тому же, она делается слишком напряженной, даже слегка враждебной. Возможно, я слегка испортил настрой. Надеюсь узнать больше о деле Елены Дарлум, но сейчас не могу давить.
– Горжусь тобой, – говорю я. – Тем, что ты делаешь. Ты такая сильная. Но я о тебе беспокоюсь.
– Я довольно крепкая.
– А еще красивая. – Я снова беру ее за руку и наклоняюсь, чтобы поцеловать. Мгновение или два ее губы кажутся твердыми, слегка сопротивляются, но затем податливо размягчаются. Салит прижимается ко мне. Ее тело очень теплое, на ощупь оно кажется теплее, чем у землянки; внутренний жар поднимается сквозь плотную материю кожи и одежды.
Я прижимаюсь губами к ее шее, прямо под подбородком, Салит запрокидывает голову, призывно выгибает ее. Двигаюсь вниз, к основанию плеча. В моем носу одуряющий аромат волос Салит, темным облаком он наполняет мою голову. Рука с женственной легкостью ложится мне на затылок. Я беру ее, переворачиваю ладонью вверх и прижимаюсь губами к влажному горячему центру, где линии сплетаются в таинственные узоры, некоторые, как им кажется, умеют их расшифровывать. Продолжая держать ее за руку, я встаю и помогаю Салит подняться. Мы вместе идем в спальню.
Дверь закрывается с тихим, но решительным щелчком.
Салит поворачивается ко мне, и мы снова обнимаемся, затем крепко целуемся. Я снова целую ее в шею. То ли это натуральный запах Салит, то ли масло, которое она втирает в кожу, но у нее пряный аромат с землистым оттенком, напоминающий сандаловое дерево или пачули. Чувствуется слабый и не отталкивающий мускусный запах пота. Я поглаживаю ее поясницу, скольжу руками вверх, под край короткой рубашки. Затем провожу ладонями вниз и обхватываю ее полную попку. Салит копирует мои движения и сжимает мои ягодицы.
Я отстраняюсь от нее настолько, чтобы взяться за край ее рубашки и потянуть вверх, словно снимая кожуру со спелого фрукта. Салит помогает мне и натягивает черную мембрану себе на голову. Мелькает выбритая интимная обнаженность ее подмышек. Ее лифчик темно-фиолетовый. Я обхватываю ладонями ее грудь и слегка приподнимаю, чтобы нежно поцеловать соски, которые давят на удерживающую их ткань.
Протянув руку за спину Салит, я расстегиваю лифчик и освобождаю ее грудь. Она мягкая, но сохраняет форму, благодаря уловке молодости, бросающей вызов гравитации. Ореолы и соски такого же темно-серого цвета, как и ее губы. Я снова баюкаю ее грудь, снова покрываю ее медленными, нежными поцелуями, глубоко вдыхая запах плоти. Беру сосок губами – ни один младенец никогда не был таким же довольным. Я мог бы целую вечность вот так класть голову на грудь Салит.
Но, следуя нашей телепатической программе, мы отстраняемся друг от друга, чтобы закончить раздеваться. Я снимаю рубашку, наблюдая, как Салит расстегивает и спускает свои атласные черные брюки. Ее трусики из темно-фиолетового хлопка. Мы обнимаемся, снова целуемся, я ощущаю ладонями и сжимаю ее полные, округлые ягодицы через мягкую ткань… но могу делать только это, пока мои руки не скользнули под резинку. Я снимаю трусики с ее бедер, стягиваю вниз, и она снимает их.
Салит уже полулежит на своей постели, закинув руки за голову, и наблюдает, как я разделываюсь с одеждой. Затем я нависаю над нижней половиной ее тела и принимаюсь исследовать почти пугающее количество чудесных изгибов и плоскостей. Глажу и массирую ее ступни, их подошвы жесткие, даже мозолистые. Она смущенно бормочет что-то о том, что недостаточно часто втирает в кожу лосьон, но, чтобы успокоить ее, я целую их и поднимаюсь наверх. Целую ее голени, икры с едва заметной щетиной, бедра, такие мягкие, какой только может быть плоть. Просовываю под них плечи, обхватываю руками, опускаю лицо к густому, блестящему черному участку потаенной тени, от которого, словно дым благовоний, исходит сильный аромат мускуса. Почти похожий на тлеющие осенние листья.
