На кладбище было темно. Разросшиеся липы, посаженные заботливыми родичами в изножии ухоженных могилок ревниво прятали от яркой луны оберегаемые ими кресты и плиты. Скоро, уже совсем скоро, в начале июня, они зацветут, разливая над местом последнего успокоения аромат мёда и жизни. Аромат сладкий и крепкий - до ломоты в костях, до тягостного томления внизу живота... Нет, наверное, ничего более несовместимого со смертью, чем это солнечное, медовое, пчелиное дерево, привитое к скудной степной почве как будто нарочно для отрицания послесмертного небытия.
Я старался не отставать от Семёныча, уверенно шагающего по узким извилистым тропкам между могил. Типичное сельское кладбище - без планировки, аллей, шлагбаумов и бюро ритуальных услуг. Только небо, степной ветер, полынь и земля, близость к которой ощущается здесь так сильно, как нигде более. И только здесь не страшит будущее с ней единение - с такой тёплой, душистой и родной.
Вскоре мы вышли из-под сени деревьев и стали пробираться меж редко разбросанных, заросших холмиков со старыми покосившимися памятниками, ржавыми оградками и печатью беспризорности и забвения. Здесь, на открытом месте, ничто не препятствовало белому лунному потоку изливаться на землю, порождая глубокие чёрные тени от холмиков и крестов. Возле одной из неухоженных могил Семёныч остановился.
- Здесь, - сказал он тихо.
На еле заметном, почти слившемся со степью холмике торчал покосившийся, серый и растрескавшийся от времени и непогод крест без каких-либо указаний на покоящегося под ним: ни имени, ни даты. Ни фотографии, ни эпитафии.
- Здесь твоя мать и похоронена, княжич.
Я опустился на землю, прислонившись спиной к соседнему, более крепкому кресту. Покопавшись в своих чувствах, не нашёл среди них ни душевного трепета, ни скорби, ни слёз. Никак невозможно было совместить этот холмик в степи и живую юную Свенку, тепло рук которой я ещё помнил после встречи в Моране. Это там я чувствовал и тоску потери, и радость встречи. А сейчас я просто устал шагать в такую даль - кладбище от посёлка было сравнительно далеко.
- Расскажи, - попросил я устало.
Семёныч присел рядом со мной на могильный холмик.
- Мой отец в тот день был в дозоре ещё с двумя стражами. Ну и я с ними стажировал по малолетству. Когда мы почуяли открывшиеся ворота, само собой ринулись к ним. Смотрим - коняшка-доходяжка трусИт по направлению к посёлку. Судя по сбруе, седельным сумкам, животное явно с той стороны. Отец велел его поймать. Я ринулся, конечно, выполнять приказание. Пока словил, глядь - стражи уже сцепились на дороге с охотником. Ну, на той дороге, что идёт мимо рощицы с воротами на капище. Знаешь ты. Я - к ним, как могу поторапливаюсь, коня за собой волоку, чтобы снова не убёг... Охотник, по всему видать, сильный воин был. Дядьку Фёдора он зарубил насмерть почти сразу. Игоря покалечил. Он-то оклемался потом, но на тот момент тоже вышел из строя. Не знаю уж как батя его достал, не иначе как милостью богов. Был у него один приёмчик, свой, фирменный - делаешь обманку с плеча, а сам подсекаешь по ногам. Если филигранно работать, - то кончиком клинка по сухожилиям. Если более топорно или в запарке долгого боя, то ноги отхреначиваешь напрочь. Удар хороший. Если впервой с батей фехтуешь - непременно попадёшься на уловку. Потом-то, когда хорошо разучишь приём, то и в другом сопернике начнёшь его угадывать. Покажу тебе потом, княжич, пригодится...
Семёныч достал из кармана мятую "Приму", покосился на меня.
- Кури, Андрей Семёныч, - разрешил я. - Я не сочту это твоё действо оскорблением памяти усопших. Лишь бы они сами не сочли.
- А! - махнул рукой Семёныч, прикуривая. - Сочтём это нашей тризной. И воскурим благодати...
Он затянулся.
- Ну, значит, опрокинул мой родитель этого охотника навзничь. А тот - меч в руках удержал, перехватил его особо, для атаки, значиться, из горизонтального положения. Отец, вижу, замешкался - надо-то ценную добычу живьём притащить. Так-то не сложно - подрезал и сразу добил, используя преимущество. Ну а если ход пропустил, считай - бой проиграл. Особенно с таким сильным противником, как охотник этот. Я уже близко был, смотрю - как в замедленной киносъёмке - следующий удар будет явно не батин. Ты учти, это я тебе так долго рассказываю, в сражении всё решают секунды и длится оно мгновения. Это тебе не кино, где квасятся часами, аж плеваться хочется.
Семёныч снова затянулся, глядя в пустоту и видя там не залитое луной кладбище, а бой тридцатилетней давности на осенней степной дороге.
- В общем, Митька, испугался я за отца - а кто бы не испугался? - и долбанул в охотника из балестры. Прямо в голову, чтоб наверняка. Досталось нам, конечно, потом от старшины. Другой тогда был, не Панько. Магистру о происшествии не доложили, скрыли, так сказать, наш косяк. Кроме нас с батькой и старшины ныне покойного никто не знал о младенце. Вот так мы тогда первый раз умолчали о твоём существовании, княжич...
