– Нам как раз туда, – сказала Осень. – Подойдём?
Ражие подростки с ухарской руганью выволакивали из дверей обшарпанное старенькое пианино. Струны гремели. Пианино плакало навзрыд от беспомощности и горькой обиды.
– Надо же, – сказала Осень, – оно даже не расстроено. Жалко его.
«По-моему, до слёз расстроено», – собрался грустно пошутить Алей, но не успел.
– У меня абсолютный слух, – сказала Осень.
– Здорово, – растерянно проговорил Алей.
– Вовсе нет. Абсолютный слух – это как жить в одном-единственном мире. Едва мир чуть смещается, тебе становится больно.
Алей промолчал.
Осень тоже умолкла и долго смотрела, как подростки тащат пианино к мусорным бакам. Они радостно перекрикивались и вопили. Из воплей следовало, что какая-то подруга закончила музыкальную школу и избавляется теперь от орудия пытки. За это предполагалось выпить.
– Дождь подойдёт сюда к ночи, – сказала Осень, когда подростки скрылись. – И конец пианино. Нельзя всё-таки выбрасывать инструменты. Может, кто-то до вечера его заберёт… Алик.
– Что?
– Время – полчетвёртого. И теперь я думаю, что стоит использовать предельный поиск. Я уже сама как не в своей тарелке. Отыщи, можно ли позвонить Васе.
Алей прикрыл глаза. Осени не потребовалось просить дважды.
– Хорошо.
На третьем этаже пахло кошками. Запах доносился от тощей деревянной двери, обклеенной шпоном, – такие вешают в новостройках перед продажей. От кошкиного дома вглубь этажа вёл узкий извилистый коридор: разномастные двери, пёстрые коврики перед ними, велосипед, коляска, ящики под картошку. С другой стороны громоздилась мощная металлическая перегородка, от пола до потолка обитая кожей. Дверь в ней едва различалась – идеально пригнанная, спрятанная в квадратах обивки. Только на тяжёлой стальной ручке задерживался глаз.
– Это Васины соседи поставили, – сказала Осень, – заодно и его замуровали.
И она подняла руку к кнопке звонка.
Позвонить не успела: массивная дверь отворилась. Из-за двери высунулся молодой парень с двухцветными волосами. От корней на ладонь длины волосы были русые, ниже – вытравленные до прозрачности.
Осень неторопливо опустила руку от кнопки и повернулась.
Алей напрягся. Вася? Это – Василёк Полохов, вселенский админ?
Представитель галактической техподдержки носил мятую серую майку и спортивные штаны, вид имел помятый и неприветливый. Убитые краской нечёсаные лохмы падали ему на плечи и лезли в глаза. Странно смотрели эти глаза – усталые и цепкие, хмурые, какие-то старые, много повидавшие, уж точно не глаза человека, который красит волосы перекисью… «Он вынужден знать много вещей, которые ему знать совершенно не хочется… – вспомнил Алей. – А впрочем, – неожиданно пришло ему в голову, – у меня с недосыпу тоже такие глаза. Нечего мистики надумывать больше, чем есть».
Админ смерил его равнодушным взглядом и упёрся локтем в косяк двери.
«Не дёргаться», – напомнил себе Алей и вежливо улыбнулся.
– Привет, Вася, – добродушно сказала Осень.
Тот высунулся дальше, чтоб видеть её, и вдруг расплылся в улыбке.
– А-а-а, Се-е-ень, – сладко протянул он. – Тыщу лет же! Ну заходи… заходите.
– Ты не спал? – спросила Осень, переступая порог.
– Да я давно проснулся! – воскликнул Вася, лучась приветливостью. – Я даже пыль вытер!
– Вот как.
– Вас ждал!
Алей шагнул вслед за Осенью и незаметно оглядывался. Квартира у Полохова была улучшенной планировки – двухкомнатная, с просторным холлом и высокими потолками, – но захламленная до последней степени. Неизвестно, где Вася вытирал пыль, потому что свободных поверхностей тут просто не было. Но пахло у него приятно – новенькими комплектующими. Пустые коробки из-под них стояли на полу. Алей рассмотрел надписи на коробках и отметил, что компьютер у Васи завидный.
А хлам у админа водился загадочный и богатый. На стеллажах и комодах громоздились связки каких-то перьев, россыпи погон и нашивок неведомых армий, японские статуэтки всех стилей – от деревянных раскрашенных гейш до грудастых девиц из пластика. По стенам висели африканские маски, египетские пергаменты и советские ковры. Были тут бесчисленные кабели и гарнитуры, заросшие пылью компакт-диски и вовсе седые от древности дискеты, старые календари и ежедневники, декоративные кинжалы и веера, невероятное количество книг – и старых, почтенных томов в обложках с крупицами позолоты, и дешёвой цветастой макулатуры. На шкафу рядком сидели плюшевые игрушки. На диванчике валялись грязные майки, груды исчёрканных бумажек, куртка с оторванным рукавом и кружевной бюстгальтер второго размера.
Хищным движением Вася скрал и спрятал лифчик, после чего спросил:
– Чай будете?
– Вася, – ненавязчиво заметила Осень, – я тебе не представила моего друга.
– А чего его представлять? – удивился Вася и посмотрел сквозь Алея. – Я его знаю.
Осень выгнула бровь.
– Вася, – велела она, – веди себя прилично, пожалуйста.
Тот состроил унылую рожу.
– Хорошо, раз ты так просишь. – Он скосил глаза в сторону и протянул руку. – Полохов. Василёк.
– Алей Обережь.
