Минут пять с помощью толчков, пинков и ударов – конечно, без них Цурбус просто не смог бы передвигаться – они шли по коридорам, лестницам, потом перешли по небольшой площадке или комнате. Толкнув узкую дверь, вытолкнули Бахму на крышу здания, и Цурбус с какой-то грустной радостью подставил лицо лучам пылающего в небе солнца.
Крыша была довольно просторной, плоской, покрытая рифленым настилом. Лучи, сталкиваясь с этим покрытием, преломлялись, отражаясь от поверхности. Настил плавился, чуть ли не дымился, исходил лёгким паром, дышать которым было тяжело. Здесь Цурбус поморщился, потому что уже точно знал, что его ждёт. В центре крыши стояли колодки и столбы, к которым его и подвели, вернее протолкали.
Сняли с запястий кандалы, чтобы приковать уже другими к столбам. Ноги установили в колодки-подставки, предварительно сняв сапоги. Китель и рубашка тоже полетели в сторону, тюремщики скривились от лёгкого запаха личинок ракушек, который всё ещё присутствовал в одежде Бахму и на его теле. Через пять минут Цурбус оказался по пояс обнажённым. Его ноги были расставлены на ширине плеч. Руки разведены в стороны. Прикованы к столбам и колодкам-подставкам. В поле зрения показался надсмотрщик. В руках у него Цурбус приметил кнут, который он с наслаждением сматывал в небольшое кольцо.
- Сейчас, пожалуй, мы и начнём учёбу. Кха, – вырвалось из его глотки, кажется, у него вдруг появилась идея. – Точно. Вместо Академии – тюрьма. Вместо аудиторий – тебе крыша. Вместо преподавателей – я. Вместо лекций – мой стиль общения.
Кнут зашелестел, раскручиваясь. Потом запел, рассекая влажный, плавкий воздух. И вот он достиг тела Цурбуса и впился в его живот, потом тут же прошёлся по груди, ещё раз по животу, спустился на ноги. И даже коснулся лобка. Бахму дёрнулся, открыл рот, хватая воздух, обжигая себе лёгкие его кипятком. Дышать было тяжело, кричать в таком положении трудно. Но всё же кнут вырвал сдавленный хрип, потом ещё один. А начальник переместился за спину, и во всю, ещё посмеиваясь вместе с тюремщиками, полосовал обнажённую спину, ягодицы, ноги…
От стонов Цурбус перешёл на крики, а потом и совсем замолчал, лишь хрипло издавая какие-то нечленораздельные звуки. В глазах поплыло, но вовсе не из-за воздуха. Всё его тело стало болью, всё естество кричало, корчилось в судорогах, молило небо и богов, чтобы они бросили сознание в кромешную тьму. Но этого не произошло. Зато, начальник прекратил свои пытки, обошёл его, сделав несколько кругов и потом схватив за шёлк волос, вздёрнул голову вверх. Цурбус был выше надсмотрщика на голову, но начальнику это не мешало смотреть на Бахму, как слону на мошку.
- Ну, как, пиратский отбросок? – зашипел он сквозь зубы, довольно скалясь. – Нравятся мои лекции, мой способ общения?
Цурбус ничего не ответил. Во-первых, просто не мог, сил не было на слова. Кнут выбил всё, что было в его тщедушном теле. Хотя, невзирая на худобу, сил в Бахму было уж точно побольше, чем у этого жирдяя. Во-вторых, даже если бы и мог сказать слово, всё равно бы промолчал. Такому уроду отвечать не хотелось. С ним вообще разговаривать было выше достоинства для Цурбуса. Тварь, она даже через тысячу лет тварью и останется, вот какое мнение у Бахму было о начальнике тюрьмы.
Надсмотрщик же расценил молчание Цурбуса по первому признаку. Выбил из пиратского ублюдка все силы – вот и молчит. Но ответа всё же начальник ждал, вернее, хотел послушать мычание, попытку несчастного сложить звуки в слова, а слова в предложения. Поэтому он, сделав шаг назад, со всей силы ударил Цурбуса рукоятью кнута по лицу, оставив на красивой, загорелой щеке кровавый росчерк. Но и тогда Бахму не проронил ни слова. Выплюнул кровавый сгусток, потом слизал пену с губ.
- Отвечай, паскуда, когда тебя спрашивают! – вдруг зарычал в приступе гнева начальник и снова ударил Цурбуса рукоятью по лицу. Бахму молчал, молчал и тогда, когда последовал третий и четвёртый удары. А потом, заскрипев зубами, мужчина ещё раз опустил кнут на его грудь и, плюнув ему в лицо, ушёл прочь, прихватив с собой и тюремщиков. Цурбус остался на крыше под лучами палящего солнца один. Под ногами исходил паром настил, и Бахму казалось, что он заживо жарится.
К концу дня, когда солнце уже заходило за горизонт, надсмотрщик вернулся, правда, один. В одной руке он держал кубок с вином, в другой ножку жареной птицы. Мужчина был изрядно пьян, однако, на рук своих деяние смотрел трезвым взглядом.
Цурбус был там, где он его и оставил. Ещё бы, куда ж ему бежать, если он прикован к столбам. Нещадное солнце сделало своё коварное дело. Кровь засохла, иссушила губы и кожу. Пары от настила заставили Цурбуса тяжело дышать, хватать ртом воздух, которого ему не доставало. В туалет Бахму не мог никуда отлучиться, потому позорно помочился в штаны. Не потому, что терпеть не мог, а потому, что тело было слабым. Надзиратель над ним посмеялся, вылил остатки вина на голову и, ещё раз плюнув на арестанта, развернувшись, ушёл прочь.
