Как только солнце зашло за горизонт, потянуло приятной прохладой. Цурбус, который перед приходом начальника провалился в спасительный мрак, вырвавшись из него, застонал, понимая, что ночью в таком состоянии тоже будет не легко. Почему? Да потому, что на свет божий выползает ночная мошкара. Они питаются кровью, и точно не пролетят мимо окровавленного Цурбуса, пусть даже и кровь уже успела засохнуть.
Так и получилось. Мошки налетели, как только темнота накрыла эту часть мира. Прохлада была приятная, но хотелось пить и есть. Цурбус терпел и уж точно знал, что никогда не попросит живительную влагу у надсмотрщика. Лучше гордо умрёт, что собственно он и хотел сделать до того, как его выволокли на крышу.
В свете уличных фонарей отчётливо были видны маленькие тучки стаек, стремительно спешащих на зов природы. Они учуяли кровь и теперь спешили насладиться трапезой. Боль от кнута, разлетевшаяся по всему телу, до сих пор будоражила рассудок и делала организм слабым. Цурбусу казалось, что он один большой сгусток боли и мук всего человечества. Но когда налетели на него мошки, ему стало казаться, что он не сгусток, а вся вселенная, которая вынуждена принимать страдания всех живых организмов десятков галактик.
Мошки вгрызались своими тонкими носиками в раны от кнута, проникали дальше и, добираясь до заветной крови, пили её. Укус был больным, жарким, раздражающим. Так и хотелось шлёпнуть ладонью по тому месту, где он был, а затем растереть его, унять боль и жжение. Но руки были скованы. И всё, что Цурбус мог, это мотать головой, мычать, ругаться на всех, кто существовал в этом мире, проклинать в голос надсмотрщика, Лорени и самого адмирала Иренди.
К утру Бахму просто провалился в обморок. Весь искусанный и выпитый чуть ли не до дна, так как мошкара облепила его с головы до ног, Цурбус повис на цепях. Когда по телу заплясали первые лучики солнца, мошкара уже к тому моменту покинула его тело, вернувшись в свои укромные уголки, довольно уснула.
Начальник появился через час. Сонно потягиваясь, он осмотрел тело Цурбуса. Раны были воспалены, тело покрыто волдырями от укусов, на лицо было страшно смотреть. Но такая картина радовала глаз надсмотрщика. Он довольно хрюкнул, хлопнул несколько раз Цурбуса по щекам. Тот застонал, возвращаясь к действительности. Некоторое время пытался сфокусировать своё зрение. Тошнило от малокровия, от боли и от желания прикончить носителя этой страшной и противной морды.
- Ну, что, пидорас, – начал начальник с оскорблений, вместо доброго утра. – Как ночка? Смотрю, весело тебе тут было.
И заржал, как лошадь, даже не понимая, что в этот момент выглядит откровенно по-свински. Цурбус сглотнул, в попытке промочить сухое горло, но, конечно же, ничего не ответил. Солнце ещё не совсем встало, однако, уже палило своими лучами, и Бахму не мог понять, то ли от него ему так жарко и плохо, то ли тело уже перенасытилось болью. Перед глазами всё плыло, как бы он не пытался нормализовать фокус зрения. В голове стоял туман, хотелось спать и не слушать противный скрежет ненавистного голоса.
Начальник после своего ржания ушёл, и Цурбус, прикрыв глаза, провалился в какую-то дрёму, где его взору предстал ещё более ненавистный Лорени. Бахму от неожиданности дёрнул головой, моргнул и снова увидел перед собой начальника. Странно, он же ушёл, как здесь очутился? Неужели дрёма Цурбуса была такой долгой и надсмотрщик успел вернуться? Или сам приход начальника был бредом? Или сейчас он видит бред?
Когда Цурбуса окатило спасительной водой, он осознал, что стоявший перед ним надсмотрщик не бред. На мгновение он порадовался живительной влаге, а потом застонал про себя. Она была солёная, воняла какими-то рыбьими отходами. Плюс ко всему по телу Бахму опять заплясал язык кнута. На этот раз он разрывал воспалённую укусами кожу, рвал засохшие кровавые росчерки вчерашнего избиения, проникал в уже застывшие и чуть затянувшиеся следы от прежних ударов. Цурбус не выдержал, застонал, потом закричал, захрипел. Из глаз ринулись слёзы, и он готов был уже попросить пощады, не бить его больное тело, но прикусил язык. Никогда, даже если мир будет рушиться, он никогда не попросит это ничтожество о спасении. Никогда не переступит через свою гордость! Никогда!!!
После шестого удара, Цурбус провалился в темноту, снова повиснув на цепях. Начальник, гогоча, сделал ещё пару ударов и ушёл с крыши, понимая, что до вечера парень навряд ли доживёт.
И снова солнце палило беспощадно, сжигало своими лучами не только кожу, но и душу, проникало внутрь, достигая сердца. Лишь один раз Цурбус вырвался из забытья, когда ему на голову села птица. Она странно пророкотала, стукнулась несколько раз клювом о его волосы. Проглотила несколько запутавшихся в шёлке волос мошек. Бахму очнулся, застонал, дёрнул головой, и птица, взмахнув чёрными с красными перьями крыльями, устремилась недовольно гогоча в небесную высь.
