В одну из пятниц месяца жовза (Жовза — май.) Астрабад праздновал победу. По лабиринтам улиц каджары таскали чучело хивинского хана, подбрасывали его в воздух, топтали ногами и били палками, наконец, повесили перед дворцом хакима и подожгли. «Хан» пылал, окутываясь вонючим дымом, трещал от всепожирающего огня, и астрабадцы неистово ревели и били в тулумбасы (Тулумбас — большой барабан). У ворот дворца возбужденная толпа требовала выдачи Джадукяра. Сожжение чучела щекотало нервы, но все же не доставляло истинного удовольствия. Каджары хотели бы увидеть, как испепелится живое тело их заклятого врага.
Хаким отказал горожанам в их просьбе. Разве не достаточно того, что срубленными головами хивинских воинов украшены городские стены и фронтоны ворот? Вон и сейчас еще сидят на них голодные стервятники, долбят черепа и копаются черными клювами в глазницах. Фарраши хана, выйдя из дворцовых ворот, объявили толпе, что пленный Джадукяр будет отправлен в Тегеран, и люди удалились к базарной площади. Звуки флейт, таров, тулумбасов унеслись вместе с ними.
Вскоре ворота дворца Мехти-Кули-хана приветливо распахнулись перед черными лакированными экипажами господ. Офицеры войска, земиндары (Земиндар — помещик), крупные торговцы восседали на них, ревниво поглядывая на жен и взрослых дочерей, которые мостились сбоку. Коляски спешили на постоялый двор, а оттуда господа направлялись в зеленые цветущие аллеи, к огненно-желтому зданию дворца и к берегам речки Эшэр, где повара жарили шашлыки и приготовляли всевозможные яства.
Герой астрабадской битвы Гамза-хан, чьими руками был схвачен ненавистный Джадукяр, приехал на пиршество с женой и в сопровождении конной охраны. Отведя Ширин-Тадж-ханум в эндеруни (Эндеруни — женская половина дома, дворца) дворца, где уже собралось множество женщин, он поднялся на второй этаж в покои хана. Раболепные слуги свели перед ним крест-накрест секиры. Гамза-хан попросил доложить о себе. Тут же он получил разрешение и вошел в большую комнату, стены которой были украшены разноцветной керамикой и расписаны арабесками. Хаким полулежал на ковре в обществе английских офицеров и переводчика.
— Заходи, садись, дженабе-вали (Дженабе-вали — уважительное обращение), — кивнул хаким и сразу забыл о его присутствии. Сказал англичанам: — Только меч может заставить склонить головы вероотступников. Вы, инглизы, мало знаете восточный характер. У нас по-другому понимается жизнь. Ложь у европейцев — признак подлости. У нас — признак ума. Милость и прощение у вас — великодушие. У нас — слабость. Если я начну гладить туркмен по голове, они завтра же разнесут всему миру, что я их боюсь.
Прислушавшись к словам хакима и поняв, о чем ведется речь, Гамза-хан в чашечку налил из кувшине шербет.
— Истинно так, хезрет-вали (Хезрет-вали — уважительное обращение к старшему) — подтвердил он, отпив маленький глоток.— Мы даем каждый год тысячи харваров риса иомудам, чтобы сторожили наши берега, а они кричат — мы платим им,
Сероглазый блондин — англичанин, некто капитан Монтис, прибывший сюда от Аббаса-мирзы, и его двое коллег переглянулись. Видимо, доводы персиян показались им убедительными. Однако прожженные политики знали или чутьем угадывали, что самая большая ошибка астрабадского хакима — жестокое попрание прав свободолюбивых туркменских племен,
— Что ж, вы правы, господин Мехти-Кули,— согласился Монтис.— Жизнь построена на противоречиях. Когда нам говорят «да», мы отвечаем — «нет». Но следует ли вам, хаким, брать во внимание кичливые голоса кочевников? Пусть говорят, что вы их боитесь, пусть говорят, что платите им дань. Вы-то ведь знаете истинное положение дел! Говорите им «да» и больше обращайте свой взор на других своих соседей — русских. В нашей миссии поселился слух, что генерал Ермолов добивается открытия в персидских городах русских консульств. И первым городом русские назвали Астрабад.
— Мне это тоже известно, сэр,— отозвался хаким.— Но разве моя воля — открывать или закрывать консульства? Такие крупные дела вершатся в Тегеране и Тавризе. Монтис взглянул на своих коллег. Те ухмыльнулись.
— Мы ожидали этого ответа, хаким, — сказал Монтис. — И я хочу вам заявить, что вы не правы в своих суждениях. Впрочем, я уже не раз говорил об этом Аббасу-мирзе, и он согласен со мной. И знаете, хаким, в чем кроется ошибка?
— Буду рад услышать, сэр...
— У вас бездействует, как бы понятнее выразиться... ну... демос... Народ, общество, что ли. Общественное мнение вашей страны — мертвый груз. Оно ничего не решает. А в подобных случаях оно могло бы многое сделать в интересах государства. Посудите сами, хаким: русский царь Александр, вознесшийся ныне в зенит славы, при желании может заставить шаха подписать документ об открытии своих консульств в Персии. Но шах, понимая свое бессилие перед русским царем, мог бы использовать в этом вопросе общество. В данном случае народ волен решить — нужно такое консульство или нет, и высказать свою волю шахиншаху,
