— Ширин-джан, ни в коем случае нельзя сейчас везти бедняжку в Мешхед! Вы посмотрите, как они обнаглели! Если они пробрались даже сюда, то поймите, какое несчастье может произойти в дороге!
Госпожа молчаливо слушала и соглашалась со своим управляющим.
К концу сентября съемка красноводских берегов была завершена. Море уже дышало холодными ветрами, и Муравьев с досадой думал: «Пора отправляться к Балханам, да где-то запропал Кият-ага». Ожидая его со дня на день, он готовился к походу и достраивал Вознесенское укрепление.
Казаки вырубили в горах из гюши двухсотпудовый крест, притащили его на брезенте в крепость и с помощью блоков водрузили на каменный постамент. Сооружение высотой в четыре аршина вознеслось над двором крепости. На основании высекли: «Сооружено во имя Вознесения Господня в 1821 году в правление Грузиею Алексея Петровича Ермолова, полковником Николаем Муравьевым». По этому случаю полковник устроил небольшой банкет: съехали на берег офицеры с «Куры», только что возвратившиеся из Баку. Ратьков привез пополнение — двенадцать донских казаков, и Якши-Мамеда, который все лето плавал на шкоуте астраханского купца Герасимова.
В синем суконном бешмете, в круглой шапке, с небольшой крашеной бородкой и лихо закрученными усиками, он резко отличался от других. Тот, кто не знал ранее, мог легко принять его за кавказца. Даже выговор у него появился свой — полутуркменский. Он растягивал слова и все время прибавлял «э».
— Что сделает Мехти-Кули, а, если у Ярмол-паши столько солдат, сколько звезд на небе?!
— Разве туркмен может жить без бороды, э? Все аманаты были безбородые, как косе, только мне одному разрешили носить.
Якши-Мамед взахлеб рассказывал о богатствах Ярмол-паши. Хвастался, что не один раз бывал у него в доме — натирал воском полы, чистил щеткой бильярдный стол. А потом, когда Иван Муратов привез двух ахалтекинских жеребцов, то Ярмол-паша позвал к себе Якши-Мамеда на чай и долго расспрашивал о лошадях.
Рассказ Якши-Мамеда был прерван суматохой во взводе казаков: с Дарджи пришел караван из пятидесяти верблюдов. Казаки принялись вьючить животных мешками с провиантом и постелями, бочонками с водой. Якши-Мамед махнул рукой, сказал с досадой:
— Ладно, потом расскажу, — поднялся и пошел. Через час, другой, стали подходить киржимы. Дело оставалось за Киятом, ко он, по рассказам туркмен, заехал из Гасан-Кули на Челекен. Ждали, вот-вот появится.
Не теряя времени попусту, Муравьев предложил Рюмину вместе осмотреть Уфринские горы. С офицерами отправились пятеро казаков и Сеид, вызвавшийся показать тропы. Сеид был услужлив и любезен. Коротким путем он вывел полковника к вершине Кара-Сенгир и охотно отвечал на все, что интересовало офицеров.
На обратном пути Муравьев ускакал далеко вперед — оторвался от отряда. Оказавшись в пустынном ущелье, он вдруг заметил, что следом за ним едет Сеид — остальные приотстали.
— Поехали рядом. Сеид-ага, чего тащиться в хвосте? — пригласил Муравьев.
— Ай, Мурад-бек, мне здесь тоже хорошо.
Тени всадников двигались по крутой стене ущелья. Косясь на них, Муравьев увидел, как Сеид снял с плеча ружье. Мгновение полковник оглянулся, Сеид растерялся, замешкался и стал слезать с коня. Проговорил недовольно:
— Ай, что-то сбилось седло.
Муравьев, тоже, соскочил с лошади, усмехнулся. Он подождал отставших Рюмина и казаков, и все вместе поехали дальше. О своем подозрении Николай Николаевич никому ничего не сказал, но твердо уверился, что Сеид охотится за ним.
Следующую ночь Муравьев провел без сна: приплыл наконец-то Кият. Они скрылись в палатке Муравьева и долго не выходили оттуда. Демка с казаками, сторожившими вход, и слуги Абдулла и Атеке, сидевшие тут же на корточках, слышали голоса:
— Шах-заде объявил: если туркмены не разграбят корабли и не убьют урусов, то он побьет тех и других,— говорил Кият.
— Не будем играть в труса, — спокойно произнес Муравьев. — Решено: следуем к Балханам. Экспедицию усилим моряками. Я велю лейтенанту Юрьеву, чтобы взял с собой своих матросов и присоединился к нам.
Кият промолчал, что шах-заде оценил его голову и голову переводчика Муратова в несколько тысяч тюменов.
Выйдя из палатки, Кият зашагал между костров, ища сына, с которым не виделся все лето.
Якши-Мамед сидел у костра со своим младшим братом, Кадыр-Мамедом. Здесь же, склонив в молчании голову и вороша в огне прутиком, сидел Кеймир. Ему уже сообщили о гибели Меджида и Смельчака: он долго метался по берегу, рвался к своему киржиму, чтобы ехать в Астрабад и отомстить за кровь друзей. Его кое-как отговорили от нелепой затеи.. Он успокоился, и теперь его одолевали тяжкие думы. Подойдя к костру, Кият опустился на корточки около пальвана, оглядывая сыновей. Прежде чем спросить Якши-Мамеда о его поездке, сказал Кеймиру:
— Утешься, пальван. Гибель каждого из нас поджидает. Плохо, если умрем, ничего хорошего для народа не сделав. А друзья твои умерли после того, как подняли на ноги многих иомудов.
— Лучше бы я сам с ними пошел, — ответил хмуро Кеймир.
