— Слетаются вороны к главному ворону — и у каждого свое. Проводите меня, Валерьян Григорьевич, к самому.
— Эй, адъютант! — крикнул Мадатов. — Проводи полковника к командующему.
Несколько конников пристроились позади Муравьева, адъютант — сбоку, и кавалькада рысью поскакала по узким каменистым улочкам Шуши в гору. Штаб командующего расположился во дворце бежавшего хана.
Ермолов принял тотчас. Как всегда обнял, расцеловал трижды. В полевой генеральской форме, запыленный после долгого путешествия, он оглядывал Муравьева и его подопечных туркмен, похохатывая довольно:
— Ну, молодцы, молодцы. Закончили, стало быть? Вид у всех, я бы сказал, отменный. Вот и Якши-Мамед вовсе от бороды отвык. Без нее, видно, легче. Легче без бороды? — спросил он в упор Якши-Мамеда,
— Не знаю, ваше высокопревосходительство.
— Плохо, что не знаешь. Значит, придется тебе еще с годик пожить среди русских. Как поймешь, что борода — лишняя обуза, тогда и об отъезде поговорим. Хлопотал твой папаша, чтобы отправил я тебя, но теперь погожу.
Якши-Мамед помрачнел. А Ермолов уже перевел взгляд на Муравьева и с легким недовольством произнес:
— А тебе, Николай Николаевич, негоже не знать уставов. Как ты посмел георгиевского кавалера Износкова засадить под арест?
— Так ведь пил беспощадно, все работы свернул!
— Все одно нельзя. Лишку хватил. Ну да ладно, это Я к слову. Выкладывай, что у тебя, чтобы еще раз не возвращаться к делам.
Муравьев коротко доложил о строительстве крепости, о прекращении работ и сдаче дел майору Асееву. Ермолов, выслушав, сказал:
— Ну что ж, отдохни да отправляйся в Тифлис — принимай 7-й карабинерный.
— Слушаюсь, Алексей Петрович.
На другой день Муравьев с Якши-Мамедом отправились в дом подполковника Реута — взглянуть на Джафар-Кули-хана, который, по словам Ермолова, домогаясь власти, сделал самострел и был уличен в мошенничестве. Дом был окружен солдатами. В парадные двери входили и выходили женщины, прикрыв лицо чадрой. На вопрос Муравьева: «Кто они и зачем здесь?» — Реут ответил:
— Жены пришли проститься.
Войдя в комнату, Муравьев увидел Джафар-Кули, сидящего на кровати. Возле него стояло несколько женщин.
Рука у наследника была забинтована, глаза пылали сухим блеском.
— Вот к чему приводит бесчестье, — тихонько сказал Муравьев, указывая на арестованного. Якши-Мамед ухмыльнулся.
Дня через два Муравьев и оба туркмена выехали. В дороге на Поджалинском посту повстречались с начальником канцелярии Могилевским и братом командующего — Петром Николаевичем. Они торопились в Шушу для описи ханства. Муравьев с неприязнью вспомнил слова Мадатова и подумал: «Вот уж действительно вороны... чуть почуяли добычу — летят».
В Елисаветполе Муравьев зашел к подполковнику Пономареву, но не застал его дома. Максим Иванович выехал по делам в соседний аул. Жена Пономарева угощала, как могла, дорогого гостя. Уезжая. Николай Николаевич оставил записку: «Дорогой Максим Иваныч, вижу как тяжело вам живется здесь. Ныне я принимаю полк, стоящий неподалеку от Тифлиса. Предлагаю вам и прошу — переселяйтесь ко мне. Должность подыщем. В дружбе в согласии будет легче. Ваш покорный слуга Н. Н. Муравьев».
Караван навьюченных верблюдов вышел поутру из Астрабада. Следом за ним двинулись четыре лакированные кареты и конная стража, В одной из карет расположились Ширин-Тадж-ханум, Лейла и евнух, в трех остальных — дамы и слуги из других астрабадских дворов. За каретами длинной вереницей потянулись фаэтоны, фуры, большеколесые арбы, а за ними — простой пеший бедняцкий люд. Всю эту пеструю процессию можно было назвать одним словом — паломники. Более двухсот человек отправились в Мешхед а святыне Имам Реэа — покаяться в грехах, очистить душу и залечить душевные и наружные раны.
Процессия уже вышла на большую Мешхедскую дорогу, протянувшуюся длинным удавом к туманно-сиреневым горам, когда пятеро всадников, вздымая пыль, обогнали арбы и поравнялись с первой каретой.
— Ах, ханум, простите за опоздание, — свесившись с седла и отворив дверцу, проговорил Мир-Садык, — Я едва смог выбрать время, чтобы проститься с вами. Войско Бедиуз-Замана уже отправилось в поход, и я пообещал догнать шах-заде на Гургене.
— Я знала, что вы не отправите нас, не проводив, — с благодарностью улыбнулась Ширин-Тадж-ханум. — Не скажите, что произошло? Почему так внезапно хаким отдал приказ куда-то ехать, с кем-то воевать? Разве недостаточно того, что мы одерживаем победы на турецких землях?
— Ханум, будь моя воля, я ни на шаг бы не отстал от вас. Но воля повелителя для нас закон. Я не могу вам сказать, куда отправляется наше войско, потому что сам не знаю, — отвечая на любопытство госпожи, Мир-Садык окидывал взглядом закутавшуюся в черное сари Лейлу я евнуха, угрюмо взиравшего на свои жилистые руки. Лейла, подозревавшая о тайных связях матери с управляющим, отвернулась: не хотела быть свидетельницей их расставания.
— Обещайте беречь себя, госпожа, — проговорил Мир-Садык, краснея, — и о Лейле заботьтесь. Мир спокоен, но осторожность необходима.
