Теперь я сражался, боясь, что снова услышу голос вьюги. Ведь это была она – Царица Снегов, Сборщица Дани, Пожирательница людей, Белоснежное зло… Это она говорила со мной, кто же еще!
Краем глаза я заметил Гуннара, стоявшего от меня слева, увидел, что Дизир тоже поднялся на ноги. Полутролль держался от меня справа, он опирался на стену, бедро его стягивала наспех наложенная повязка. Эти двое что-то задумали. Собирались ли они вступить в бой? Похоже, ни у того, ни у другого не было сил!
– Готовься, Бьёрн! – крикнул Гуннар.
– Зердце! – напомнил Дизир.
И оба одновременно изо всех сил метнули свое оружие. Секира Гуннара и изогнутый меч полутролля летели прямо в белого воина. Тот быстро вскинул руки-мечи, чтобы защититься. Ему без труда удалось отбить оба предмета. Но в этот момент он открыл свой белый торс, допустив роковую ошибку. Я рванулся к нему и вонзил свою Кусандру прямо в сердце врага!
«Ты мне за это заплатишь! – взвыла вьюга. – Ты умрешь тысячу раз, Бьёрн, слышишь?!»
И пока она ревела в моей голове, белый воин плавился у нас на глазах. Как последний снеговик в лучах летнего солнца. Скоро на полу осталась только куча льда, а потом – просто вода, огромная лужа воды.
Вьюга все еще угрожала мне, но голос ее звучал все тише, а потом совсем умолк.
Еще один раз мы остались в живых.
Я совершенно вымотался, меня трясло, и в голове было мутновато. Гуннар рассматривал меня молча, кажется, даже с робостью. Он только что обнаружил, какой на самом деле боец его брат, его дохленький брательник. Я улыбнулся им с Дизиром и подошел к отцу.
Эйрик лежал на спине, с лицом белым, как полотно, но он был жив. Он даже наблюдал конец поединка. Мама гладила его окровавленные волосы и покрывала поцелуями высокий лоб, а он в ответ лишь улыбался с удивительной нежностью. До этой минуты я не осознавал, как мои родители любят друг друга.
Отец несколько раз моргнул, и мать догадалась, что он хочет что-то сказать. Она приложила ухо к самым губам раненого. Мы все застыли в молчании.
Скоро мама подняла голову и медленно очень осторожно сняла с отцовской шеи ожерелье из зубов ненасытров. Потом она надела его на меня.
– Спасибо, отец, – взволнованно проговорил я.
Присел перед ним на корточки, взял его руку и поцеловал.
– Это прекрасный дар, просто волшебный, – сказал я. – И все же…
Отец глянул на меня с удивлением и моргнул, приглашая договорить.
– Нельзя ли сделать из этого ожерелья три? Без Гуннара и Дизира я бы не справился.
Отец улыбнулся и одобрительно кивнул.
– Молодец, Бьёрн, – сказал рыбак Ари. – Это по справедливости.
Но Гуннар отказался от своей части ожерелья, объявив, что не заслуживает подарка. Странное дело: брат стал меня избегать и долгое время вообще со мной не разговаривал.
Чуть позже в тот памятный вечер я лег рядом с отцом и задал ему один вопрос:
– Кто такой Торстен Медвежья Шкура?
– Знал я такого… в войске, – просипел отец удивленно. – Хороший был парень и… храбрец. И погиб он… в гор… лав… в горной лавине.
Моя победа над воином вьюги полностью изменила мнение обо мне всех домашних. Теперь со мной общались преувеличенно вежливо, даже как будто с испугом.
Только родители сохранили ко мне нормальное отношение. Мама смотрела прежними ласковыми любящими глазами. А про отца я вообще не знаю, есть ли на свете хоть что-то, что могло бы его удивить. Но все же при виде меня его лицо начинало лучиться какой-то необычной гордостью.
Однажды рыбак Ари, не видя, что я подхожу, произнес слово «морфир». Я даже помню точную дату: это был день рождения моей младшей сестрички – 22 марта 1065 года. Видя, как Ари внезапно покраснел, я сообразил, что он говорил обо мне.
– Гляди-ка, Бьёрн, – как ни в чем не бывало брякнул пастух Друнн.
Значит, для них всех я был морфиром. Эта новость и удивила меня, и напугала, и обрадовала сразу.
Поясню для читателя-иностранца. Морфир – это робкий, пугливый, может, даже придурковатый тип. Часто в семье его стыдятся. А потом вдруг после какого-нибудь невероятного события он «просыпается» и совершает что-то сверхъестественное, часто это бывает месть. С этого дня он становится притчей во языцех, величайшим воином из всех, кто его окружает.
Самым известным морфиром в истории считается, конечно, Снорри, сын Кара. Это был грустный тип, который целыми днями просиживал перед очагом. Его брат, знаменитый воин, погиб молодым, оставив ему свой драккар – самый красивый корабль во всем королевстве. Даже у короля такого не было. Сосед Снорри, Арн Силач, возжелал купить драккар и предложил Снорри мешок золота, но тот не согласился.
Тогда Арн предложил в придачу к золоту земли и одиннадцать лошадей… безрезультатно. Снорри хотел оставить корабль себе, и никто не понимал зачем, он ведь не выходил в море. Был ли он в море вообще хоть раз в жизни?