– Я сам открыл ему двери! – ругался отец, пока мы тащили его назад к огню. – Какой идиот!
После этого он на два дня впал в бессознательное состояние.
Мы беспокоились за него, как и за Гуннара с Дизиром. Яд вьюги проник в них через раны. Температура у них иногда резко падала, и их приходилось растирать настойкой – тогда температура так же резко поднималась. И в обоих случаях у них зуб на зуб не попадал, они махали руками и бредили…
– Збази медя, Бьёрн! – завопил как-то ночью Дизир, перебудив весь дом. – Эдо белая смердь, и она идед на оходу! Бери сбою Кусандру, морфир, и цельзя в зердце!
Я опустился с ним рядом, шепча слова поддержки. У него был такой жар, что я убрал одеяло и заставил его выпить литр воды, что было очень непросто, ведь он махал руками во все стороны. Успокоился Дизир только к рассвету.
Прошло две недели. Мы каждую минуту ждали нового нападения вьюги, не зная, какую форму оно примет. И неизвестность пугала больше всего.
Прошла еще неделя, снаружи стояла мертвая тишина. И там становилось все теплее.
– Настало лето, всё растает не завтра, так послезавтра, – повторяла мать, чтобы нас ободрить.
Как-то утром мы проснулись от шума и от непонятного тоскливого чувства. Мама встала, бледная и прекрасная, она прислушивалась.
– А вот и вьюга, – объявила она.
За пять месяцев, что мы просидели взаперти, снег не шел ни разу. Ту белую кучку, которую съела Мага, швырнула в очаг невидимая рука, но с неба снег не сыпал. Теперь вьюга опять разыгралась. И кто знает, сколько еще она продлится? Может, будет сыпать, пока не забьет нашу длинную трубу? Тогда мы больше не сможем разжигать огонь в очаге – иначе мы задохнемся. А еще она может наконец достичь своей цели: раздавить наш бедный домик своей тяжестью… И тогда…
– На этот раз нам крышка, – причитал рыбак Ари.
Глухой шорох продолжался весь день и всю ночь и утих лишь на рассвете. Мама непрерывно молилась христианскому богу: теперь она его благодарила. Но мы понимали, что это лишь краткая передышка. Я не могу объяснить откуда, но мы все это знали.
На следующую ночь началась новая атака вьюги. К утру очаг потух. Теперь надо быстро заткнуть трубу, чтобы к нам не проникли хлопья – скорее всего, они ядовиты.
Наш дом в высоту примерно пятнадцать футов, а труба – еще двадцать[1], как я уже говорил. Выходит, слой снега снаружи был толщиной в тридцать пять футов – невероятный, сверхъестественный, чертов снег! У нас на глазах стены прогибались внутрь, с потолка отваливались куски дерна, сыпались сор и пыль, а балки стонали от боли.
Но все же дом выстоял. Отважная постройка деда Сигура выдержала эту нереальную тяжесть. И когда пятого апреля в середине дня снег прекратился, мы всё еще были целы и невредимы в нашей хрупкой деревянной крепости. «Аллилуйя!»[2] – как говорят христиане.
Мы поели, мама спела псалом, Ари рассказал очередную историю – сказочку, где двое влюбленных, которых никто не понимает, тайком женятся в весеннем лесу среди распускающихся почек в царстве эльфов.
«Хорошо, что Гуннар ничего не слышит, – подумал я. – Его бы взбесила эта приторность».
Меня самого тоже стали раздражать сказки старого рыбака. В них правда не хватало военных походов, звона металла, ран и синяков! Да, теперь я был согласен с братом!
В тот вечер наши раненые вели себя удивительно спокойно, и Мага задремала. Мы все были вымотаны до предела, поэтому рано легли спать, хотя и поглядывали с тревогой на потолок.
Глубокой ночью, не знаю, во сколько точно, я почувствовал, как кто-то придвинулся совсем близко ко мне и горячо задышал в шею.
– Бьёрн, проснись! – прошептали мне в ухо.
Я открыл глаза, но ничего не увидел, было совсем темно. В ноздри проник аромат клубники – и я тут же понял, кто забрался на мой матрас.
– Слушай, я люблю тебя! И ты тоже меня любишь!
С тех пор как Сигрид заговорила, она очень изменилась. Она как будто расцвела, и глаза зажглись. Она приосанилась, маленькая грудь гордо выдвинулась вперед, а с лица не сходила улыбка – самая прекрасная во всей Физзландии. Раньше Сигрид была незаметной – теперь же было трудно заметить кого-то, кроме нее, так бросалась в глаза ее новая красота. Любил ли я ее? Ответ: да.
Крыша над нашими головами издала душераздирающий стон. Сигрид схватила меня за руки и продолжала скороговоркой:
– Конечно, я ужасно тебе нравлюсь! И мы скоро умрем, это же ясно! И что будет завтра и даже сейчас, никто же не знает, правильно, милый? Вот я и хочу… Вот мы и должны успеть свою ночь любви, если вьюга не оставит нам больше времени! Ну вдруг мы замерзнем заживо еще до того, как поженимся, правда, любимый?
Для девочки, которая за тринадцать лет не произнесла ни слова, она неплохо наверстывала упущенное, скажите? Она покрыла сотней поцелуев мой лоб, щеки и шею, и я почувствовал, как краснею.
– Ну, где твои губы? Дай поцелую!
И мы целовались. Долго. Потом Сигрид столкнула Кусандру с моей постели (в ту ночь мой бедный меч спал один).