Мы немного стеснялись и не знали, что делать дальше. Тогда я пощекотал ее, а она легонько ущипнула меня в ответ, это были чудесные игры под одеялом.
Но вдруг Сигрид обняла меня очень крепко. Я почувствовал перечный запах ее волос и клубничный аромат дыхания у самого моего рта. Сердце мое подлетело в груди. Я уже не боялся вьюги – точнее, не так: боялся, но страх превратился в другое захватывающее чувство. Угроза скорой смерти наполнила эти мгновения пьянящим восторгом. Мы чувствовали себя куда более живыми и счастливыми от нашей любви потому, что должны были скоро умереть.
– Мой прекрасный морфир, – шепнула Сигрид и мгновенно уснула.
Я погладил ее волосы и тоже провалился в сон.
Мага умерла на третий день мая. Я это знаю точно, потому что мы тщательно считали дни и месяцы, которые прошли с начала нашего затворничества.
Мы нашли Магу утром в стороне от ее постели полуголой, закоченевшей. Помимо голода (а наши запасы подходили к концу), нашим злейшим врагом стал теперь холод. Мы больше не разжигали огонь, и температура с каждым днем опускалась все ниже.
Я копал могилу в дальнем конце зала, мне помогали Сигрид и Друнн-пастух. Это было тяжелое дело: замерзшая земля была твердой как камень. Друнн сломал лопату, я – две, и заканчивать работу нам пришлось клинками своих мечей.
Вдруг я почувствовал, что земля уходит у меня из-под ног… и полетел вниз.
– Бьёрн! – закричала Сигрид.
Но со мной ничего не случилось. Я просто провалился в заброшенный коридор троллей, точнее, остаток коридора, потому что с обеих сторон он был завален.
Когда-то в наших краях всем заправляли тролли-великаны, предки нынешних троллей. Земля под нашим домом напоминала огромный термитник, что, конечно, было небезопасно, и это всё их рук дело.
Мы хоронили Магу в субботу. Мама произнесла одну молитву, а отец из своей постели добавил еще одну, на древнем языке.
– Бедная наша старушка! – стонал Дизир, который и правда очень горевал. – Как ее жалко!
В могилу Маги мы положили кувшинчик с водой, еще один – с пивом, три пшеничных лепешки и сушеную рыбу, чтобы ей было чем подкрепиться на пути в царство мертвых. И я до сих пор помню сверкнувшие глаза Друнна и его лицо, вытянувшееся при виде всей этой еды, исчезающей под землей.
Ведь наши запасы почти подошли к концу. Пятнадцать килограммов рыбы, десятка три лепешек, одиннадцать картофелин из Скудландии – вот и всё, что осталось. Пришлось еще сократить дневные порции пищи, чтоб на дольше хватило, и сил у нас стало куда меньше.
У всех кружилась и ныла голова, без конца крутило в животе.
– Лучше бы потолок обвалился на голову, чем так медленно умирать! – заявил Гуннар.
У брата уже не было ни жара, ни других проявлений болезни, и, если бы не скудная пища, он мог бы быстро поправиться.
– Не говори глупости! – рассердилась мама. – Если вьюга найдет нас мертвыми, когда ввалится сюда, это будет ей только на руку!
Она была права, ведь, если вьюга проглотит нас, наши души окажутся в ее власти и мы превратимся в ее слуг. И тогда нас ждет судьба несчастного Торстена Медвежьей Шкуры, моего ледяного врага.
Из троих наших раненых хуже всех себя чувствовал полутролль Дизир. Жар у него не спадал ни на минуту, а кости леденила острая боль. Он таял на глазах.
Мы все были удивлены, увидев, что пастух Друнн стал терпеливо и бережно за ним ухаживать. Он кормил и поил полутролля, часто вытирал ему лоб, покрытый холодной испариной. Дизир наблюдал за ним изумленно и с благодарностью.
– Добрый мой Друнн, дружочек, брат! – всхлипывал он.
– В тяжелых обстоятельствах люди раскрываются, – заметил рыбак Ари. – Одни показывают свою ограниченность, другие открывают душу.
Как мы были наивны! Друнн старался не ради Дизира, он его попросту обворовывал! Однажды утром мама увидела, как Друнн сжирает его кусок лепешки.
– Вот мерзавец! – возмутилась она. – Подлый мерзавец!
Видя, что его разоблачили, Друнн схватил меч моего отца, Востр Великолепный.
– Теперь я тут хозяин! – выкрикнул он. – И все будут делать то, что я скажу. Для начала, полутроллю еды не давать! Полутролли не люди, и пусть помрет, ничего, нормальное дело!
И он сплюнул пенистую слюну, как взбесившийся пес.
– Друнн! – воскликнула мама.
Он взмахнул в ее сторону острым клинком.
– Женщины и дети ниже ростом, чем мужчины, и меньше весят! Теперь они будут получать меньше еды! Раненые не двигаются и тратят мало сил. Они тоже будут есть меньше! Я, Друнн, сын Бада, теперь решаю всё! И чтобы без разговоров!
Я сжал рукоять Кусандры и медленным шагом пошел к Друнну. Я не знаю, как это выглядело и был ли у меня уверенный вид, но разозлился я до невозможности. Из-за слов пастуха и его омерзительного воровства он стал мне еще противнее, чем раньше.
– Назад, морфир! – заверещал пастух, с трудом поднимая Востр (ведь меч моего отца весит двадцать фунтов[3]).
Я не дал ему опомниться. В мгновение ока кольнул его в плечо и ударил по голове мечом плашмя.
Пастух повалился наземь, не успев даже понять, что случилось.