Татьяна Юрьевна
Далси Ивановна. Что-то случилось неправильно?
Вадим Вадимыч. А?
Далси Ивановна. Наверно-е, я била не очень правильная... Мое поступле-ни-е не есть по обычай.
Вадим Вадимыч. Нет, нет, все правильно. Как же неправильно?.. Правильно, правильно... Далси Ивановна...
Далси Ивановна
Вадим Вадимыч. Жили-были три сестры... или нет... Жил купец... купец... бизнесмен... И были у него три дочери... Красавицы были писаные... Да. Жил-был купец. Подождите, я вспомню сейчас.
Далси Ивановна
Мне рекомендовано забыть это место — не посещать никогда.
А я вот пришел.
Многое изменилось, многое не узнаю, а могло бы измениться еще больше и гораздо в большем — в планетарном! — масштабе! — выбей тогда я дверную задвижку и ворвись в ванную комнату я!..
Надеюсь, у меня нет необходимости в десятитысячный раз объяснять, почему я хотел застрелить Ельцина.
Хватит. Наобъяснялся.
С тех пор, как меня освободили, я не бывал на Московском проспекте ни разу.
Станция метро «Технологический институт» — здесь я вышел, а дальше ноги сами меня понесли. Все рядом. До Фонтанки (это река) шесть минут неспешной ходьбы. Обуховский мост. Мы жили с Тамарой не в угловом доме, а рядом — на Московском проспекте у него восемнадцатый номер. Надо же: ресторан «Берлога»! Раньше не было никаких берлог. Раньше здесь был гастроном, в нем Тамара работала продавщицей. Я зашел в «Берлогу» взглянуть на меню. В частности, подают медвежатину. Что ж.
Если это «берлога», то комнату в доме над «Берлогой», где я жил у Тамары, справедливо назвать «Гнездом».
В нашем гнезде над берлогой был бы сегодня музей, сложись все по-другому. Музей Шестого июня. Впрочем, я о музеях не думал.
Захожу во двор, а там с помощью подъемника, вознесшего рабочего на высоту третьего этажа, осуществляется поэтапная пилка тополя. Рабочий бензопилой ампутирует толстые сучья — часть за частью, распил за распилом. Я уважал это дерево. Оно было высоким. Оно росло быстрее других, потому что ему во дворе недоставало солнца. Под этим тополем я часто сидел в девяносто шестом и седьмом и курил на ржавых качелях (детская площадка сегодня завалена чурбанами). Здесь я познакомился с Емельянычем. Он присел однажды на край песочницы и, отвернув крышечку аптечного пузырька, набулькал в себя настойку боярышника. Я хотел одиночества и собрался уйти, но он спросил меня о моих политических убеждениях — мы разговорились. Нашли общий язык. Про Ельцина, как обычно (тогда о нем все говорили), и о том, что его надо убить. Я сказал, что не только мечтаю, но и готов. Он тоже сказал. Он сказал, что командовал взводом разведчиков в одной африканской стране, название которой он еще не имеет права предать огласке, но скоро сможет и тогда нам всем станет известно. Я ему не поверил сначала. Но были подробности. Много подробностей. Не поверить было нельзя. Я сказал, что у меня есть «Макаров» (еще года два назад я купил его на пустыре за улицей Ефимова). У многих было оружие — мы, владельцы оружия, его почти не скрывали. (Правда, Тамара не знала, я прятал «Макарова» под раковиной за трубой.) Емельяныч сказал, что придется мне ехать в Москву, основные события там происходят — там больше возможностей. Я сказал, что окна мои глядят на Московский проспект. А по Московскому часто проезжают правительственные делегации. Показательно, что в прошлом году я видел в окно президентский кортеж, Ельцин тогда посетил Петербург — дело к выборам шло. Будем ждать и дождемся, он снова приедет. Но, сказал Емельяныч, ты ведь не станешь стрелять из окна, у них бронированные автомобили. Я знал. Я, конечно, сказал, что не буду. Надо иначе, сказал Емельяныч.
Так мы с ним познакомились.
А теперь и тополя больше не будет.
