На дворе стоял девяносто второй год. Реформистская кампания под названием перестройка захлебнулась, на поверку оказавшись очередной утопией. Страну обуял величайший кризис, который ударил, в первую очередь, по низшим слоям населения. Прилавки магазинов дружно опустели, плюс ко всему вводилась карточная система, на отдельно взятые продукты и сигареты. Ограничение на алкоголь породило в регионах звериные давки, которые и очередями назвать, язык не поворачивается. Полный экономический упадок благотворно повлиял на рождение теневой экономики, создание новых коррупционных эшелонов. Рядовой преступности было, где развернуться и с чего начать, благо милиция не успевала прятать «глухари».
Потерпевшего фиаско перестроечного лидера мягко попросили уйти. На смену аутсайдеру взошёл крепко сколоченный, амбициозный вожак, взявший «топор демократии» в свои руки. И не только взявший, а рубанувший этим самым топором по Союзу. В результате чего граждане СССР в одночасье проснулись жителями СНГ, а с нового девяносто второго года цены на товары потребления полетели в космическое запределье. Инфляция, преступность, отсутствие законов и беспомощность власти не могли не повлиять на некоторые сферы и отрасли. Утухла медицина, умерло кино, обнищали школы и детские сады, повально позакрывались заводы и предприятия. Тысячи людей были выброшены на обочину жизни. А ещё — бездомные люди стали явлением заурядным и обыкновенным для обновлённой России.
Детские дома, имевшие плачевный вид ещё до перестройки, теперь докатились до последней стадии убожества. Впрочем, дети, растущие в перештопанных лохмотьях, крупно не потеряли, а вот административный костяк утратил стабильную кормушку. Госбюджет уже не мог, как раньше выделять средства, а если и выделял, в кои-то веки, то это была едва ли одна десятая того, что шло раньше. Назревал вопрос: как жить дальше? Многие из педколлектива, плюнув, уходили в поисках лучшего. Чахлая зарплата, да ещё с задержками, не вдохновляла последователей Макаренко на безропотный труд. Места пустели. Но тут же, находились те, кто их занимал. Зачастую, это были люди, без всякого навыка и умения обращаться с детьми. Без образования. Люди пришлые, случайные, многие из которых, имели несколько судимостей.
Приличествующий порядок в доме № 2, зачинённый когда-то железной рукой Ларисы Михайловны, начал разваливаться в начале девяностого. Постепенно, хоть и не сразу, стали «пощипывать» по старинке, однако с оглядкой и чувством меры. Памятуя слова грозной хозяйки, с детьми по-прежнему обращались аккуратно. Однако уже тогда случались срывы у некоторых из воспитателей, учителей. На детей могли накричать, шлёпнуть, бросить на «черновые работы». Лариса Михайловна частенько ложилась в больницу. Её полномочия брал заместитель, человек недалёкого ума, и к тому же без царя в голове. Волей такой, как хозяйка, он не обладал. Зато хапать налипшее к рукам любил и умел.
Как итог, в течении девяносто первого года, произошла череда событий, повлекшая за собой коренные изменения во всём. Неожиданно уволилась железная леди, Лариса Михайловна Заварзина. Поговаривали, что её новый сожитель, уболтал её ехать в Москву, однако другие утверждали, что никакого сожителя у неё нет, а едет она в Ялту. У директрисы были проблемы с бронхами, и врачи ей рекомендовали сухой климат. Так или иначе, её кресло занял Лахмонкин Вячеслав Юрьевич, тот самый хитроватый и неприметный до сей поры зам. Выпрямив спину, тот начал «мести» по новому. Для начала уволил, а точнее «выжил» «несработавшуюся с ним» Степанову, работавшую здесь двадцать с лишним лет и имевшую за плечами громадный педагогический опыт. Вслед за Степановой подали заявления многие из ветеранов. Лахмонкина здесь никто не уважал, а Степанова была человеком своим и в текущих делах незаменима.
Второе, что он сделал, это подобрал кадры под себя. На освободившихся местах оказались люди грубые и абсолютно некомпетентные к профессии воспитателя. Это сильно не расстраивало Лахмонкина. Главное качество, которое он ценил в человеке, — это умение смотреть в рот. Он понимал, что старый коллектив помнит его заморышем, и поэтому, увольнял без сожаления. Для новопришедших он должен стать уважаемой инстанцией, без всякой двусмысленности.
