Гнус даже не дёрнулся, и не изменился в лице, как бывало.
— Клим! Ты низложен! — Торжественно провозгласил он. — Теперь я старшакую!
— Да?! А ху-ху не хо-хо?! Ты где такой бред вычитал? Плохой сон увидал?
Он улыбнулся подбежавшей малышне, взъерошил несколько голов, и снова скосил взгляд на Гнуса. Тот и не думал бледнеть.
— Ты низложен буграми, Клим. — Взял, однако, на пол тона Гнус. — На твое место назначили меня.
— Да что ты! А где официальное подтверждение педсовета?
Сзади кто-то присвистнул.
— Иди на х…, козёл!
В дверях стояли Хвощ и незнакомый парнюга из Гнатовской шайки.
— Счас мы тебе подтверждение на морде пропишем.
Парнюга оскалился Хвощёвской шутке. Похоже, запасы интеллекта они с корефаном делили пополам. Противно засосало под ложечкой. Ване не хотелось, что бы его били при ребятах.
— Но ведь должен быть письменный документ…
— Тебе чё, фингалы освежить?! Улетел отсюда!!!
Климов скрипнул зубами и, согнувшись, пошёл восвояси. На выходе его сопроводили звонким пендалем. У Вани позеленело в глазах. Сейчас он учился ненавидеть.
— Пойдёшь жаловаться, спросим как со стукача! — понеслось вслед.
Стукачей травили особенно изощрённо, Ваня это знал. Это было при любых порядках. Но должны же заметить самоуправство сами педагоги? Но проходил день, второй, неделя… Новый воспитатель по физической культуре, брательник Ашота, всё ж поинтересовался, остановив Ивана.
— Климов! Ну-ка, ну-ка! — уцепился за его подбородок физрук. — Где это ты так упал?
Вопрос был изначально издевательский. Он не спросил, кто его так… Он решил вроде как сострить. Ну, уж не ему, Ашотову приползню, тягаться с Ваней в остротах.
— Там где я упал, вас бы в задницу расцеловали.
— Что?!! Что ты сказал, Климов! В подвал захотел? Ты как разговариваешь с взрослыми? Ой, смотри… Не нравится мне твое поведение.
— Да?! А чье, вам поведение нравится? Новеньких с Маяка?
— Если, что есть по существу… Говори. Давай-ка пройдём в мой кабинет.
— Да ничего у меня нету!
Ваня вывернулся из под ненавистной руки, быстро пошел, не оглядываясь и не слушая окрики, несущиеся вслед. Он совсем недавно наблюдал, как из кабинета этого благожелателя выходил сияющий Дрозд. Уж, если кто стучит здесь, то это сами бугры. Только с них не спросишь. Жизнь вывернулась наизнанку. Как было Ване обещано, становилось хуже и хуже. «Маячники» выделяли его среди всех. В коридорах, во дворах, на переменах и так просто, старшегодки не забывали при случае и, между прочим, всучить ему «пендаля», залепить в затылок «пиявку» и бросить чем-то, вроде огрызка или грязной сбитой в узел, тряпки. Всё это делалось на глазах его товарищей, под дебильный смех и улюканье. Ровесники сочувственно отводили глаза и молчали, стараясь не попасть в поле зрение оголтелых парней. Они давно уже не смотрели на Ваню, как раньше. Его слово умерло в коллективе. Климов стал никто. Он пока не «зачмарился» в нуль, как сам считал. Он отказывался от «предложений» носить за кем-то багаж, подбежать — принести — унести, заправить постель. Многие сломались и «шестерили». Их не трогали, а Климова показательно гнобили, наглядно в назидание другим, показывая, что бывает с непокорными. Гнус уже во всю раздухарился. Презираемый когда-то многими, сейчас он легко раздавал затрещины, не боясь получить оборотку. Желание руководить — пёрло из него, как дрожжевое тесто из кастрюли. Ощущая подпор Хвоща, он не стеснялся своих желаний. Несмелых ребят пригибал жёстко. Мак старательно по утрам заправлял его кровать. Кто-то другой вытирал пыль с его тумбочки, а кто-то мыл пол под его кроватью и её периметру. На Климова Гнус кричал откровенно и рьяно, делая это, как от себя, так и в угоду буграм. Ваня ж всегда отвечал, но шутить, действительно, хотелось всё меньше и меньше. Бугры его больше не били, хотя и клевали. Страшнее было другое. На глазах происходило невероятное. Некогда дружный спаянный коллектив превращался в стадо боязливых и равнодушных овец.
Ваня старался найти объяснение всему этому. Слишком легко произошла эта трансформация. Всего за каких-то два месяца, пришлые погрузили интернат в атмосферу страха, навяливая свои постулаты. И никто. Никто не смог им противостоять. Это было странно и непонятно. Климов никак не мог это объяснить.
А объяснение было самое простое. В дом вернулись «традиции».
Из трёх косынок, установленных поперёк, безнадёгой оказалась всего одна. Здесь, на самой излучине, река мельчала до уровня ручья, и представляла собой журчащий мелководный поток, который степенно расправлялся за каких-то триста метров, в широкое глубоководье. Там река набирала силу, но именно здесь, на излучине, рыба сама прыгала в расставленные силки.
— Выпусти его. — Скосив глаз на мелкого подлещика, что трепыхался в Ваниной руке, произнёс Олег. — Таких только котам дают.
Сам Головной выбрасывал на берег крупных матёрых голавлей.
— Говорил же, ставь рядом. — А ты куда воткнул?! В самый центр… Где водичка бежит ой-ё-ёй! Вот, самых тяжёлых быстриной и выдуло. Думать надо, Ваньша!
— Да ладно, Голова! Я тебе что, таёжник…
