В помещение вошли взводные старики Морква и Лопата, что-то обсуждая, прошли мимо… Сбросили на табуреты ремни, кителя, переобулись в тапочки. Следом стали раздеваться и другие деды. Часть взвода готовилась в караул, и перед положенным сном, отводилось время умыться, побриться и подшиться…
На экране ящика мельтешил какой-то репортаж. Олег упёршись затылком в стену, делал вид, что внимает речам диктора. На самом же деле внутри он был сжат как пружина и готовился ко второму действию своей репризы. Боковым зрением он зафиксировал, вставшего поодаль, фигуру каптёрщика. Тот, наверное, секунд пять наблюдал за вольным действием бурого гуся. Затем Дождь прошёл к телевизору и, выключив его, развернулся к Головному.
— Ты борзей, но знай меру! — Произнёс он с холодным выражением лица. — Даже мы в это время не позволяем себе телек. Счас Левшатый придёт… Так что заканчивай бычиться!
Странно, но после этих слов Головного внутри отпустило. Он тут же остыл и обмяк, не пытаясь даже возразить каптёрщику. Именно Дождю Головной остерегался хамить. Чувствовалась в нём некая сила, авторитетность, а ещё Олег подсознательно догадывался, что такие как Дождь будут решать его участь в этом балагане.
Левшатый появился во взводе ненадолго. Назначил следующих в дневальный наряд, разъяснил молодым бойцам фронт задач и исчез с папочкой в направлении штаба.
Наряд вступил в караул после пяти. Сменившаяся часть взвода вернулась в казарму в шесть, снимая с плеч тяжёлые автоматы и закрывая их в оружейной комнате. А потом? Потом, пожалуй, и завертелось во всю колесо армейского дурдома, называемое в среде журналистов «неуставными взаимоотношениями». Время смотрин окончилось, и шелуха доброжелательности старых слетела на нет, обнажая неприкрытую суть казарменной дедовщины. Молодняк заметался, «зашуршал» под дикими выкриками дедов и дембелей. Нерасторопных, то бишь нерадивых «учили», пока ещё не злобно, но всё же кулаком в «грудак». А чтобы это выглядело как посвящение в нелёгкую рутину армейской службы, специально для молодых неведомо, когда и кем были изобретены витиеватые бравые команды: «Руки по швам!», «Фанера к бою!», «Смирно!» После чего кулак дедушки соприкасался с третьей пуговицей от верха кителя и обычно её сминал, оставляя на теле молодого синюшный след, так называемый «занесенной благодарности» в грудную клеть. Поводов придраться к гусям было тысячи, а вернее не было ни одного, чтобы не придраться.
— Э, гусьва! — Хрипасто орал Мирон. — Вы уже в части три дня, а до сих пор не знаете, как нас звать, величать! А ну, построились! Построились, я сказал…
Небольшая затюканная группа из десяти молодых солдат (двое всё-таки ушли в роту) выстроилась по периметру помещения, вдоль линии двуярусных кроватей. Олег демонстративно сидел на табуретке и с любопытством взирал на эту дикость. Вообще с самого начала этой вакханалии, когда его призыв забегал или «залетал», как говорят здесь, Головной автоматически сжался и отошёл к краю стены. Эти, его не видели в деле и возможно, что… Однако, после того, как первая череда криков «один» отзвучала, а первая пятёрка гусей схлопотала по фанере, Олег уяснил, что «эти» в курсе… Воинская часть небольшая и «радио» работает отменно. При сдаче караула, сменщики успели обменяться свежими новостями. Олег выдохнул и заметно расслабился. Деды, конечно, косили глазом в его сторону, но не более того. Решение не трогать его «пока», означало, что его оставили на закуску, или фигурально говоря «на эксклюзив». Последствия сего могли быть разными и не всегда хорошими. Выросший в детдоме Головной это понимал, тем не менее, верил, что удача — сестра риску, а сила в первобытном стаде — ключ к пониманию и уважению. Сейчас он смотрел на этот спектакль и чётко осознавал со сладким чувством удовлетворения, что уложился вовремя. Успел таки раскрыться как надо и не опоздал. А то бы стоял сейчас, как эти «птицы» и глотал бы сопли страха и унижения…
— Вы чё, гуси, ох. ели, да?! — Продолжал орать Мирон. — Вы уже давно должны знать своих дедушек по имени, фамилии, отчеству…
— Место проживания, улицу, дом это тоже… — Подпевал Мирону, сменившийся с наряда плюгавенький дедок.
— Вы чё, гуси, а?! — Глухой смачный хлопок, и губастого Артура отбросило на три шага назад. — Как меня звать?!
— Мирон. — Робко проблеял тот.
Снова «бой фанеры», на этот раз, кулак смял жестяную пуговицу кителя, причиняя тыльной стороной адскую боль. Артур скривился, хватая губами воздух.
— Встал нормально! Руки по швам! Мирон — это я для них… — Кивнул дед на своих товарищей. — А для тебя, гусина, Мирощенко Виталий Сергеевич.
Он обернулся в сторону тумбочки дневального.
— Дневальный! Бери листок, ручку! Пока мы знакомимся, записывай всё что услышишь! Заучите по бумажке и завтра, чтоб без ошибок… Итак, Мирощенко Виталий Сергеевич, тысяча девятьсот семьдесят девятого года рождения, Рязанская область, посёлок Вещуки, дом пятый на Колхозной. Запомнил?! Повтори!
— Мирощенко… Рязанская… Вещуки… По Колхозной…
