— Вади-и-мм! Я зде-е-есь-сь!!! — проорала она и, словно боясь, что опять что-то сверху закроется, вложилась с яростью: — Я иду-у-у!!!
Её услышали, радостно загомонили. Приказали не молчать, постоянно подавать голос. Она и подавала. А сама, меж тем думала: «Как же выйду-то? Ни подсказки, ни намёка…»
— Как же я выйду отсюда? — Она обернулась к Вере и обнаружила, что давно, поди, одна.
«Блин! Как же я выйду?» — И тут вес тела рухнул в ноги, как бывает, когда с толчка трогается вниз лифт. Люся вскинула врозь руки, страхуясь от падения. Но не упала…
Возвращение за грань сопроводилось с лёгким потемнением в глазах. Не значительно сильным, а так словно кто-то потушил свет и комнату застелил вечерний сумрак. Мгновения хватило, чтобы понять: во внешнем мире и, правда, стемнело и… Посвежело? Люся ошарашено покрутила головой, словно заново свыкаясь уже с реальностью. И сразу же, как бичом…
— Люська! Вадим, вон она!!!
К ней бежали, тянули руки…
— Люська! Зараза… Как ты могла нас так напугать?! — Заверещала Наталья, заключая Людмилу в объятия, да так крепко, что у той косточки хрустнули. Сказывалось эмоциональное перенапряжение.
— Наталья, погоди… — Зорин с трудом оторвал Наталью и, сам в свою очередь, начал ощупывать Люсины кисти. — Люся, ты как? С тобой всё хорошо?
Видимо, видок у Людмилы и впрямь был неадекватный: её все тормошили и расспрашивали…
— Ты как себя чувствуешь? Что с тобой? Голова не кружится?
Со стороны костра бежали ещё двое…
— Всё хорошо. Да, всё… Всё нормально… — Вяло, невпопад отвечала Люся. Язык плохо ворочался во рту, и она пыталась это компенсировать глупенькой улыбкой.
— Люська! Дурочка! — Головной с ходу ворвался, оттеснив всех, и приподняв Люсю от земли, закружил её. — Я тебя по попе отшлёпаю! Что это значит?!
— Да всё хорошо, Олег! — Люся, смущённая таким вниманием, невольно отстранялась. — Ну, что вы… Я всё расскажу.
Только сейчас она почувствовала, как страшно устала. Физическое изнеможение обволокло её тело, как было однажды, когда в ранней юности она вызвалась помогать отцу: отдалбливать лёд на выезде из гаража. Сердитый толстый ледоруб выскальзывал из рук, но девичий энтузиазм сподвигал двигать этой железякой поступательно вверх-вниз, отчего кисти рук быстро налились свинцовой гудящей тяжестью. Льда она разбила немного, зато успела натрудить плечи и спину, пока отец, наконец, не отобрал у неё ледоруб и не отправил отдыхать в салон автомобиля. Наутро следующего дня акцентировано болели все мышцы и девушка, охая, извлекла мораль, что заигрывания с железом, увы, не её конёк. Сейчас, внутреннее состояние её было копией того, что тогда… И хоть она не трогала железных прутьев, не ворочала мешки с мукой, всё же состояние было именно такое. Как после разгрузки вагонов. А ещё…
— Я так есть хочу…
Реакция на это заявление было такое, как если б королева Великобритании на приёме вдруг попросила стакан воды. Походные сотоварищи тут же засуетились, чрезмерно задвигались, загалдели, перебивая друг друга:
— Она голодная. Отстаньте с расспросами… Давай, веди к костру…
— А у нас чё осталось в котелке?
— Так почти никто и не ел…
— Давайте, наконец, нормально отужинаем!
Её потащили к огню и Олег… То ли расчувствовался, то ли проникся квёлым состоянием супруги, подхватил её под сгиб колен и, оторвав от земли, понёс на руках. Отряд облегчённо шумел, и проявлялось это, безусловно, в движениях, словах, нервном смешке… Во всём. Утраченная единица была возвращена в отряд, а это уж само по себе явилось причиной небывалого оживления.
Люда, действительно, чертовски проголодалась. Группа, сосредоточенно молча, хлебала едва подогретый суп (горячим обжигаться не хотелось) и пристреливала глазами Люсину рыжеогненную голову, прядь волос которой настырно падала на край её миски.
