Я вижу красивые листочки, вертикальные стебельки. Их немного. Ягода сверху красная, по бокам – жёлтая.
«Эти пусть растут, набираются соков. Рвать их не будем».
Повернули влево.
«В тени деревьев тоже ещё пусть растут. Идём по краю».
Низина сплошь покрыта морошником.
«Ягода здесь очень мелкая. Видимо, не хватает солнышка, и очень разросся кустарник».
Снова идём по краю леса. Вот так мы познакомились со всей поляной. Она небольшая. Бегать не надо.
«Смотри вдаль, откуда мы пришли», – даёт наставления бабушка.
О! Глазам своим не верю! Такое я видела только на нашем лугу. Ярко-красные с жёлтыми боками ягоды и совершенно жёлтые, необычайно красивые! Стоят горделиво, тянутся к солнцу, словно соревнуются в красоте.
«Собираем крупные. А жёлтые можно и попробовать. Они очень вкусные».
Возвращаемся довольные, счастливые. Бабушка, как всегда, несёт своим подругам лесной гостинец – царскую яг од у.
Когда старушка почувствовала, что силы уходят, она водила в свою Ледину других внучек, односельчан.
«Ватагу не собирайте! Ни к чему», – просила всегда. И очень огорчалась, если рассказывали ей, что уже на другой день те, кому открывала она тайны леса, бежали, чтобы собрать всё оставшееся.
«Ну зачем же подчистую? – сетовала она. – Есть ведь птички, которые прилетают сюда кормиться. Загу́бите Ледину…»
Бабушки давно нет. Но я каждый год ходила в её Ледину, вспоминала своё детство, отдыхала душой. Морошка ещё росла, правда, больше её столько не было, «как куколок», даже, кажется, она и не была такой ароматной, вкусной…
Но вот однажды и до поляны было не так-то просто дойти.
Миновала Пуловской ручей, поднялась на Пулово – и не узнала знакомых мест.
Там, где был луг, чернела изъезженная тракторами земля, валялись «кругляши», берёзовые, осиновые чурки, сосновые брёвна. Пришлось идти по высоковольтной линии. Конечно, разглядеть дорогу к Ледине я не смогла. Вернулась. Но желание побывать там заставляло искать просвет между деревьями-великанами. Не могла же зарасти вековая широкая дорога, по которой ходили далёкие предки, ездили на лошадях, расчищали, застилали колеи сухостоем.
И я нашла её, знакомую дорогу… Нашла и Ледину. Только это уже была просто заросшая поляна с высохшими кустиками черничника, с выдернутыми корнями, пожелтевшим морошником, одинокими жалкими деревцами, на которых развевались обрывки газет.
Так обычно размечают дорогу к болоту. Газету видно далеко – заблудиться невозможно. И память напрягать не надо, как учила моя бабушка: «Запоминай!»
Тогда я ещё и не предполагала, что это была моя последняя встреча с бабушкиной Лединой.
Лес стали безжалостно вырубать. Работали ночами при свете прожектора. Какое уж там бережное отношение к молодым сосенкам! Всё подряд! Пни оставались высоченными, ветки не убирали… Дорогу завалили. Гусеничные машины прокладывали другие, свои, дороги. Образовывались глубочайшие колеи. Сначала я хотела просто обойти эти завалы, но они не кончались. Влево, вправо, вглубь – широкая полоса загубленного леса…
Пробраться не было сил. Не увидела я тебя, моя милая поляна, бабушкина Ледина… Сохранилась ли ты?..
Бабушка, мама моего отца, Евгения Григорьевна, жила в соседнем доме.
Когда-то она окончила один класс церковно-приходской школы, обладала красивым почерком, много читала. С детства была смелой, независимой девочкой, дружила с мальчишками. Мать её, моя прабабушка, по прозвищу Лось, мечтала для своей дочери о каком-то особенном женихе, богатом и незаурядном. У жениха, по её понятиям, должен быть большой дом, земля. В округе был такой жених, с большим красивым домом, ухоженным участком земли.
Любили ли молодые люди друг друга, это было неважно.
Дом и правда был непохожим на соседние домишки. Трёхэтажный. На первом этаже – подвал, изба, на втором – две избы, третий этаж – мезонин, там тоже две светёлки. Слева – пристройка, это зимовка, тёплая изба с русской печью. Внизу – стая (хлев) для мелких животных. Для коровы, лошади – двор между зимовкой и летними избами. Эти избы можно было перестроить в зимние, сбив русские печи.
Хозяйки этих хором отличались умением ткать. Для них над двором были возведены все приспособления.
Дом жив и сейчас. Конечно, он перестраивался. Убрали самую красивую его часть – мезонин, зимовку. Дом жилой. По-прежнему это самый большой дом в деревне, самый высокий. Стоит он в центре поселения, перед домом – стражи порядка, два тополя-гиганта.
В этот дом пришла моя мама женой старшего сына Евгении Григорьевны. Свекровь её невзлюбила: голодранка. Все три брата и две сестры встретили холодно, прожила она здесь работницей: стирала, мыла, ходила за коровой. Недоедала. Колхозную работу не бросала. Здесь умер её маленький мальчик, родилась мёртвая девочка.
Потом свёкор выделил избу на первом этаже. Мой отец расширил окна, постелил полы. Проходящий мимо родственник Дмитрий не сдержался: