Я еле поднялась и увидела долговязую фигуру Полина, милиционера. А за ним шла она, моя несчастная бабушка… В белом, кончики спереди, платочке, в мужском пиджаке, который явно был ей велик… Ноги, бабушкины тонкие ноги, болтались в резиновых сапогах. Никаких штанов, чулок. Юбка коричневая в крапинку… Такой я и знала её. Сейчас она идёт в том, в чём приходила к нам. Других нарядов у неё не было… Но её, наверное, повезут, а впереди зима… Мои глаза наполнились слезами, я тяжело опустилась на парту.
– В сельсовет повели, сзади ещё два милиционера! – кричал самый высокий новый ученик-переросток.
И вся эта прильнувшая к окнам толпа выскочила на улицу.
Прозвенел звонок, то ли с урока, то ли на урок, никто не знал, все стояли и смотрели в сторону сельсовета.
– Кого ведут, ребята? – спросил кто-то.
Ответили сразу несколько голосов:
– Нинкину бабку!..
Суд состоялся в районе. Мама собрала передачку – не приняли.
– Ну возьмите же чулки, – умоляла мама.
– Сама износишь, – цинично ответили.
Свидетельница доказывала, что «Еня прилипала к овину, потом к посеву семян», чтобы украсть. Она нашила себе пиджаков с потайными карманами, мешки с колхозным зерном привязывала на спину и спереди…» и т. д., и т. п.
Бабушка не сдержалась:
– Галина, побойся Бога.
На неё кричали, оскорбляли.
Бабушка сидела в тюрьме Усть-Кубинского района.
После освобождения она ходила отмечаться в милицию. Шла деревнями, гордо подняв голову.
– Спасибо, Еня, – говорили односельчане. – Теперь мы знаем, кто доносчица среди нас.
– Осведомительница, – уточнила бабушка.
Раннее осеннее утро. Светает поздно, и Августа не спешила вставать. У колодца соседка посмотрела на неё неодобрительно и тихо так, сквозь зубы, чтобы только она слышала, прошипела:
– Спят но́нче до восьми утра, как в городе. Делать нечего, корову доить не надо, на колхозную работу идти не надо. Господа. Всех перехитрили.
Августа взяла вёдра, пошла неспешно к своему дому на окраине деревни. Рассуждала сама с собою: «Да, корову доить не надо». Они не успели её завести. На колхозную работу она не ходит: они не колхозники. А вот господами они себя не считают. Слуги – да. Вечные слуги. Сама Августа то в няньках, то в прислугах, а её муж то в подмастерьях, то в работниках у хозяев. И домик их не похож на господский: маленький, даже без двора для скотины. Уполномоченный записал: «Жилище». Пусть жилище, лишь бы тепло было зимой. Детей у них нет, а сами как-нибудь выживут. Если выдастся холодная зима, оденутся потеплее, на печку сла-зают, погреются. «Перехитрили? Ну, это она зря так сказала. Мы на виду у всех, бедняки. И в колхоз не пошли потому, что у нас нечем было внести пай. Поначалу требовали сдать всё: упряжь, хозяйственную утварь. Пришли с обыском, а у нас нет ничего. “Спрятали?” И самим начальникам стало неловко: куда спрятать? Изба с крыльцом, коридорчик – двоим не разойтись. И всё. Кладовочки и той нет.
Уполномоченные приходили ещё несколько раз, но всё оставалось по-прежнему. Хозяйство наше не изменялось. Так мы и остались сами по себе, не колхозники. Помощи ниоткуда не ждали. Ходили в лес, собирали ягоды, грибы».
Всё так. Вроде о них в колхозе забыли. Однажды, правда, в бумаге уполномоченного значилось: «Не охвачен колхозом Омелинеч». Но местный председатель написал: «Это прозвище Александра». Александров было несколько в деревне: поди разберись какого. Да и не прозвище это – просто так звали по имени деда ли, прадеда ли Омели, Емели. В деревне привыкли так называть: Флешинеч, Галахинеч, Мовдинеч. Настоящих документов, паспортов, у колхозников не было.
Но вот вспомнили, что её муж когда-то был у сапожника в подмастерьях.
– Сшей мне сапоги, – приказал главный.
Он тогда оробел:
– Не из чего, начальник.
– Как – не из чего? У меня всё есть.
– У тебя всё есть, но это твоё. А у меня нет ни шила, ни ниток, ни вара, ни колодок, ни дратвы… Даже ножей сапожных и тех нет…
– Запел: ничего у него нет. Я всё принесу.
Августа вспомнила, как волновались они тогда.
Но всё обошлось. Сапоги были сшиты. Конечно, никто ничего не заплатил за работу. Правда, её мужа стали теперь называть чеботарём. Имени по-прежнему не было. Начальник принёс в ремонт сапоги жены.
– Пусть пока остаётся у тебя всё, чем пользуешься, все инструменты. Шурина пошлю к тебе, у него тоже сапоги просят каши.
Так её Александр начал работать.
Августа настолько глубоко погрузилась в свои воспоминания, что по возвращении домой не сразу заметила: мужа дома не было.
«Куда мог уйти? Кто его позвал? Зачем?» – испугалась не на шутку.
Она истопила печь, сготовила нехитрый обед. Взяла свою заветную божественную книгу, стала читать.
Александр возвратился к обеду.
– Господи, где ты был? Почему не предупредил?
Он приложил палец к губам:
– Тсс… Вышел, чувствую: похолодало. Надо проведать своих друзей за ямами.
– За ямами? Это такая даль!