– Да, даль, но надо посмотреть, как они готовы к холодам. Я успел, они начали сбрасывать иглу. Через два дня этого было бы не увидеть.
Августа вспомнила, как впервые пошла она с Александром в лес. Шли долго, он показывал ей дорогу, просил запоминать.
– Вот здесь ты будешь собирать ягоды, там – грибы. А вот это мои друзья.
Она подняла голову, всмотрелась в верхушки елей.
– Они готовятся к зиме, день-два – и всё изменится, пройдёт иглопад.
– Разве падают иголки с ёлок? – удивилась молодая жена.
– В пять-семь лет обновляется ель, она сбрасывает хвою.
– Она болеет?
– Нет, это здоровые деревья. Почва здесь такая, что ели достаточно влаги, но игла опадает по Божьей воле. Дерево обновляется. А вот лиственница – это другое дело. Каждую осень сбрасывает иголки. Пихта – в течение двенадцати лет.
Он ещё что-то говорил, но Августа повторяла про себя: «Через пять-семь лет, через двенадцать». Значит, они снова придут сюда, увидят, как изменилось всё. Это далёкое и представить невозможно. Александр же пришёл сюда не первый раз. Смотрит на ели, ласково проводит ладонями по стволу, ветвям, разговаривает. Как же ей научиться видеть всё так, как он?
Наступила зима. В её жизни ничего не изменилось, она старалась сделать избу уютной, мыла, тёрла. Много и подолгу читала божественные книги. Поставили заборочку, где сидел Александр. Теперь из горенки нельзя было видеть маленький чурбачок, на котором он сидел, и второй чурбачок, где он колдовал над новым заказом, резал кожу, шил, вбивал гвоздики, орудовал дратвой.
Последний месяц зимы оказался на редкость тёплым. Случалось, солнышко светило как-то по-весеннему, долго не уходило за горизонт. Ночи были холодными, как и в январе. По утрам – наст. О! Как любил это время Александр. Глянешь в поле – всё искрится, переливается серебром, появляются какие-то голубые полосы, зеленоватые, если смотреть долго. Набежало облачко – всё стало чуть темнее, но блеск сохранился. В детстве Александр бегал по полю, зная, что наст его выдержит, он не оступится, можно бежать далеко-далеко.
Теперь они шли вместе с Августой, смеялись, шли быстро, за ямы.
Изумрудную полоску вокруг ели первым увидел он. От неожиданности даже остановился, привлёк к себе Августу:
– Видишь? Скажи, видишь?
– Вижу! Красота! Словно бусы зелёные уронила ёлочка на землю.
– Не пришли бы день-другой – ничего бы не увидели… Игла опала.
Они долго стояли, не смея шагнуть вглубь леса, словно боялись спугнуть иглопад. Стояли молча. Любовались.
– Это Божья воля, – Августа прервала молчание первая, – Божья воля.
В деревне их ждали.
– Что, Александр, игла опала?
– Да, сегодня начала опадать. Пройдёт день-другой – и всё.
В их местности это был своеобразный календарь всех сезонных работ. Новость передавали друг другу, записывали, обсуждали.
И так из года в год.
«Слышала? Игла опала. Омелинеч специально ходил в лес».
Его уважали, любили, человек он был незлобный. Называли по-за глаза Омелинеч, всочь[8] – Александр. Нас, детей, особенно предупреждали: «Не скажи: Омелинеч, Михоня, Проняш, Санук, говори по имени-отчеству». Отчество мы забывали, но я не помню, чтобы кто-то из нас назвал кого-то прозвищем.
«Слышала? Игла опала – сам Омелинеч сказал».
Знающие грамоту записывали точную дату, а потом то и дело в разговорах напоминали: «Игла опала…»
Все были благодарны, сеяли-сажали вовремя, лунных календарей не было, подсказок других – тоже.
И вот в благодарность за подсказки о времени заморозков, ливней, засухи председатель подарил Александру гардаман[9] – своеобразный напёрсток, чтобы не обрезать руки при шитье обуви.
И потянулись мужики в домик на краю деревни: кто-то – из любопытства, кто-то – чтобы сделать заказ.
«Говорят, какую-то замысловатую машинку тебе подарил председатель?» – спрашивали одни.
Другие повторяли мудрёное название: «Гар-да-ман…»
А если честно признаться, то не диковинная машинка, не иностранное слово волновали мужиков.
Один всю жизнь мечтал о сапогах со скрипом, другой хотел, чтобы, когда пляшешь, дроби слышала деревня.
«Чего стесняться? Сошьёт, свой мужик, мастер».
О том, что Омелинеч не вступил в колхоз, никто уж и не помнил.
Чеботарь. Один-единственный в округе. Нужный человек – это знали все, детям своим рассказывали.
Что касается его фенологических наблюдений – вопрос особый. Он вёл не просто записи, вёл расчёты, сравнивал, отмечал, даже делал зарисовки.
Мне шестой год, на зиму сердобольные люди могли подарить свою изношенную обувь, а с весны до зимы – босиком.
Мама посмотрела на мои ноги в цыпках, прослезилась. Она чувствовала мою боль, решение приняла сразу.
И вот в нашей маленькой избе появились два козлёнка. Их принесла мама в маленьком кузовке, поставила на лежанку.
– Ну, вроде отогрелись. Вставайте. – Ласково взяла на руки и поставила на пол. Маленькие, на тонких ножках, непонятные существа, они не могли стоять, сразу падали. Кошка соскочила с печи, подбежала, понюхала – и на улицу. Бабушка Ираида налила молочка – и тоже к ним. Козлята не реагировали.
– Ну, не жильцы, видно, – сокрушалась старушка.
Козляток поила мама из соски, я расчёсывала их шёрстку.