– Не знаю, но сердце подсказывает, что дома. По-моему, он был болен. Психически сломлен. Но о таких вещах в те времена особенно не распространялись. Он был худющий, как спичка, щеки впалые, под глазами огромные черные круги, как будто только что из заключения вернулся. Иногда и руки дрожали, а если он нервничал, то начинал заикаться.
Трокич задумчиво глядел в маленькие окна с переплетами. За ними открывался вид на широкое снежное одеяло. Он вообразил, что под снегом дремлет до весны сказочный старый сад с фруктовыми деревьями, кустарниками и многолетними декоративными растениями.
– Айгиль не рассказывал, как ему жилось дома?
Магдалена покачала головой:
– Нет, но мне кажется, что несладко. Тогда ведь ни про опеку, ни про соцслужбы никто не слыхал. Айгиля что-то постоянно тяготило, как будто он занимался чем-то постыдным. Я не лезла к нему с расспросами, боялась спугнуть. Я его школьному учителю о своих догадках рассказала, встретив его у бакалейщика. Но тот отмахнулся, сказал, что парнишка уродился хилым и болезненным. Может, коллегу прикрыть решил. Ведь отец мальчика тоже в школе учительствовал.
– А вы его родителей знали?
– Нет, они очень замкнуто жили, и не в Морслете даже, а в доме за городом. Мать изредка в магазине можно было увидеть. И отец в общественной жизни совсем не участвовал. Мы в Морслете по традиции друг с дружкой общаемся, у нас полно всяких союзов, объединений, кружков по интересам. И в те времена было так же. Люди вместе держались. И поэтому родителей Айгиля немного не от мира сего считали. Но никто ничего о них толком не знал.
– А дочь, то есть младшая сестра Айгиля Йонна? Вы ее знали?
– Нет. Она тогда в школу еще не ходила и все время была при матери. Но сегодня я знаю, кто она. Городок-то у нас невелик.
Трокич подавил вздох разочарования. Он надеялся, что ведьма все ему растолкует. Расскажет, что заставило одиннадцатилетнего мальчика увидеть в смерти единственный выход. Но, конечно, если бы они могли что-то знать, то знали бы это уже тогда. И все-таки он стал лучше понимать Айгиля. Оставался лишь один вопрос – не связана ли его смерть со смертью Лукаса.
– В деле говорится, что некий Габриэль Йенсен сообщил о виновности родителей в произошедшем. Вы его знаете?
– Я нет. Но Айгиль знал. Он мне говорил, что бывал у этого Йенсена в гостях. Тот вроде бы тоже не слишком общительный, но Айгиль его слегка побаивался. Говорил, что тот грубиян и постоянно ругается грязными словами. У этого Йенсена коллекция насекомых имелась. И Айгилю она почему-то не нравилась.
– Коллекция насекомых, говорите?
Трокич вдруг четко вспомнил каморку Лукаса в Скеллегордене и похолодел от недоброго предчувствия, словно окна с переплетами стали пропускать в дом морозный воздух с улицы.
– Вам, наверное, неизвестно, что было в этой коллекции?
– Айгиль мне рассказывал. Йенсен жуков собирал. И было их у него очень много.
Анни Вольтерc оторвала взгляд от романа Достоевского, который читала при свете настольной лампы, сидя на диване в гостиной, и прислушалась. В доме стояла абсолютная тишина, если не считать доносившееся с кухни слабое жужжание старого холодильника. Привычный, успокаивающий нервы звук, сопровождавший ее на протяжении почти двадцати лет и означавший, что она находится у себя дома. Но вот кошка, лежавшая на коричневом пледе у нее на коленях, слышала нечто, недоступное ее слуху. Она повела одним ушком, а потом повернула голову к окну. Кошка перестала мурлыкать, уставилась в какую-то точку во дворе и вся как-то подобралась.
Анни снова взялась за книгу. Раскольников только что убил старуху-процентщицу обухом топора, и она вздрогнула, как будто не в книге, а у нее перед глазами разворачивались все эти злодейства и мерзости в Санкт-Петербурге полуторавековой давности, с его зловонными сточными канавами и борьбой за выживание. Она любила Достоевского и этот роман читала уже в третий раз. Кошка спрыгнула с ее колен, подошла к входной двери и заскреблась.
– Куда тебя на мороз тянет? – удивилась Анни. – У тебя же дома туалет есть.
Она положила очки и «Преступление и наказание» на стол и выпрямила спину. Руки устали от толстой тяжелой книги. Последние годы ее мучили боли в суставах, становилось все труднее долго держать в руках предметы, оставаясь в одном положении. Ей захотелось заварить себе чаю с медом и согреть руки о горячую чашку.
Она встала из-за стола и увидела в окне какой-то отсвет в саду. В лунном сиянии ей показалось, что из окошка сарайчика выбивается дым и крошечные язычки огня. Но разве это возможно? Что может загореться в такую холодрыгу? А в сарайчике нет ни электричества, ни горючих материалов. И все же из окошка продолжало струиться то, что она приняла за дымок, и Анни подумала, не позвонить ли сыну или в пожарную охрану. Нет, лучше самой сходить посмотреть.
