Защёлкали фотоаппараты. Меня вернули в «цивилизацию». Включилось рацио, сразу вызывающее вопрос, о выживаемости свайной конструкции при, допустим, сильном шторме. Берег, огибающий деревню, защищал её от океана только с одной стороны. Оптимизм, живущих здесь много лет аборигенов подсказал, что с другой стороны океан на них серьёзно не наезжает.
Причалили в деревне.
Наверное, так будут встречать землян, где-нибудь на планете из созвездия Кассиопеи.
Две шеренги неземных женщин в жёлто-оранжевых одеждах образовали длинный коридор от причала до большой площадки на верхнем настиле. В руках, каждая держала большое блюдо из пальмовых листьев, заполненное лепестками незнакомых мне бело-розовых цветов.
В конце коридора нимф сбоку расположился оркестр. Костлявое слово какое-то. Нет, здесь оно не к месту. Не придумали этому ещё названия. Это были пятнадцать маленьких будд, в того же цвета просторных одеждах, сидящих в позе лотоса. Между колен каждого лежал, незнакомый мне дотоле инструмент, издающий неслыханные мною звуки. Что-то похожее на гусли, бандуры, ксилофоны. У некоторых в руках — дудочки, рожки, у других «звуки ветра». Звуки, издаваемые этим оранжево — жёлтым облаком, мне описать не под силу. Наверное, так звучит вселенский покой. Было пасмурно, и на фоне тёмных строений, эти яркие пятна спустившиеся с небес, эти звуки, этот океан вокруг, это лёгкое покачивание мотобота гипнотизировали меня совершенно. Я давно заглушил двигатель и стоял, всеми чакрами впитывая нирвану, прану, и дивный океанский воздух, приправленный лёгкой смесью ароматов пальмового леса и чужой, экзотической, деревенской жизни. Пассажиры двинулись на выход. Два матроса подавали им руки и провожали ко входу в райский коридор. На седые и не очень, просвещённые головы европейцев сыпались лепестки целомудрия и невинности працивилизации. Звуки вечности смывали с них запах «Мальборо», «Клима’» и хот-догов. Лица некоторых были растеряны по уголкам нереальности происходящего. Некоторые стыдились неуместности и одиозности своих фарфоровых улыбок, что явно читалось на остатках их лиц. Белоснежные улыбки аборигенов сияли вызовом Колгейту. Вспомнив себя, и дабы не отстать от очереди за дарами судьбы, я пристроился за процессией. Когда ещё меня, советского моряка неземные женщины искупают лепестками цветов?! На комсомольском собрании? Или при вручении 50-ти рэ за очередное рацпредложение? Пошёл. Это того стоило. На меня лепестков хватило, хотя богини их не экономили. С прикосновением цветов к лицу может сравниться только прикосновение матери или любимой. Дошёл до конца коридора. Постоял возле будд-музыкантов. Туристов повели толпишкой куда-то за домики зарабатывать прибыли концерну «Басф». Встречающие женщины стали тихо растворяться в пространстве. Очевидно, им было пора на небо за очередной порцией лепестков. На подходе неподалёку жужжал второй мотобот с очередной порцией, прибывших на чистку души «цивилов». Перед вылетом на небо некоторые из женщин робко подходили ко мне, и чуть присев в поклоне с улыбкой дотрагивались до руки. Нужно ли говорить о том, что чистота и непосредственность этих улыбок затмевала Солнце? Так улыбаются только младенцы и Мадонны с великих картин. Может они так радовались моей молодости, одетой в безукоризненную, тропическую, морскую форму с золотыми погончиками? А может, благословляли на долгую жизнь ту частицу себя, своей энергетики, которую подарили мне на все отпущенные годы.
— Пора, трогаем! — донеслось с причала, — Обед скоро, а нам ещё ходку сделать надо! — Это помо’ха объявился. Сказки длинными не бывают».
Не знаю. Можно ли сказать, что был на Бали? Увольнения на берег в тот заход экипажу не давали. Но то, что он во мне навсегда — это точно. Будет время и возможности, наведаюсь к «старику» ещё раз.
Посидим на Бали
