— Так вы же ничего не знаете, — сказал мужчина. — Здесь хотят устроить что-то вроде лечебных ванн, курорта или санатория. Врачи подыскивали на побережье спокойное солнечное местечко, да чтобы побольше водорослей. Похоже, что они собираются лечить водорослями! Скоро здесь все переменится. Раньше у нас можно было встретить приезжих лишь в самый разгар лета. А теперь поговаривают о двух рейсах в день из Киброна. Священник утверждает, что цена на землю резко подскочит.
— На этом можно немного подзаработать, — вздохнула женщина.
— Строительные работы начнутся в июле, — продолжал хозяин. — Да вы все сами увидите, когда пройдетесь по острову. Материалы уже завезли. Еще кружечку?
— Нет, спасибо. Очень вкусно, но мне не хочется пить.
— Его пьют не для того, чтобы утолить жажду.
Он навечно обречен на эту муку. Мэнги опорожнил свою кружку.
— Я очень устал, — пробормотал он. — Не могли бы вы меня устроить на ночь...
— Ну конечно, — ответил хозяин. — Мы дадим вам самую большую комнату и, клянусь Богом, самую удобную. Уж в любом случае никто из соседей вас не побеспокоит. Доброй ночи... Моя хозяйка вас проводит.
Мэнги последовал за женщиной. У него кружилась голова. Оставшись один, он растянулся на кровати, даже не сняв ботинок. Поезд, корабль, сидр — у него не осталось больше сил. Кровать скрипела, и он старался не шевелиться. Мэнги узнавал звуки прошлого. Прежде всего, шум ветра, хотя в тот вечер он еле-еле дул. И особенно глухой рокот моря, катившего волну за волной. Удар, затем долгая пауза: море уносило с собой гальку, водоросли, куски дерева, тысячу обломков, обрамляющих море. И снова удар. Море всей своей мощью обрушивалось на небольшие пляжи, на скалы. Пауза. Удар. Мэнги видел море. Он его ощущал всеми фибрами. Море было теплым и густым, как кровь. Сознание его понемногу меркло. Никогда еще до сих пор он не испытывал такого чувства безопасности. Мэнги погружался в сон. Море обступило его со всех сторон, не оставив ни единой щелочки. Оно защищало его лучше, чем стены и замки. То, что осталось на материке, больше не властно над ним.
Мэнги разбудило солнце. Все еще скованный усталостью, он подошел к окну, открыл его и, как все островитяне, по привычке, переходящей от отца к сыну, взглянул на небо. Ветер изменил направление, он теперь дул с юго-запада, пока еще неравномерными, но уже набиравшими силу порывами, и нес с собой дождь. Мэнги любил дождь, но не городской, колючий и грязный. Он любил легкий, быстрый, бесшумный, наполненный прозрачным светом дождь, который приходил вместе с морским ветром. Он специально выйдет, чтобы встретиться с ним. Мэнги сменил белье. Он долго вертелся перед колченогим зеркальным шкафом, пытаясь как следует рассмотреть свою спину. От ножевой раны остался едва заметный красноватый след, но боль не ушла, напоминая обо всем, что ему так хотелось бы забыть. Мэнги умылся холодной водой, тщательно выбрился, ведь надо произвести хорошее впечатление! Толстый свитер с круглым воротником — это как раз то, что подойдет на острове. Он перекинул через руку дождевик и спустился. Внизу сидел священник и беседовал с Ле Метейе. Он улыбнулся первым и указал на стул, стоявший напротив него.
— Рад вас видеть, — сказал он.
В длинной сутане, с морщинистым лицом и седыми волосами, священник напоминал старую женщину, к тому же не особенно приветливую. Глаза его смотрели с живым любопытством. Приезд Мэнги был событием. И он пытался оценить его. На столе уже появились кружки и кувшин.
— Мне хотелось бы выпить немного кофе, — попросил Мэнги.
— Как пожелаете, — ответил хозяин. — Однако совсем неплохо перед кофе пропустить кружечку сидра.
Священник продолжал изучающе разглядывать Мэнги.
— Наверное, странно чувствуешь себя, когда возвращаешься туда, где так долго не был. Сколько же вам тогда было лет?
— Семь.
— И вы ничего не помните?
— Кое-что помню. Помню маму. Она умерла в конце войны. Именно тогда за мной и приехал отец. Он добрался до Англии в сорок втором году, вместе с одним из своих братьев. Я также немного помню деда. И все-таки я не узнал его вчера вечером, увидев памятник.
— Неудивительно, — сказал священник. — Лицо несколько изменили, постарались придать ему более решительное выражение, чтобы каждый сразу видел — вот герой Сопротивления. Понимаете меня? Это должно поражать. Ваш дед был личностью!
Помолчав, он снова заговорил:
— Фердинанд обрадуется. Он думал, что вы уже никогда не вернетесь. Хочу, однако, вас предупредить... Он очень болен. Думаю, и полугода не протянет. Я уверен, что у него рак.
Появился хозяин, ходивший за кофейником и сахарницей. Под мышкой он держал регистрационную книгу.
— Пока вы тут пьете кофе, — сказал он, — я должен соблюсти формальности. Вот сюда я обязан записывать всех приезжих. Теперь так полагается.
— А что говорит врач? — спросил Мэнги.
— Какой врач? — удивился священник.
И он расхохотался вместе с хозяином гостиницы.
