— Если бы мы рассчитывали на врачей с материка, — сказал хромец, — то отдали бы концы, дожидаясь их. Конечно, у нас есть доктор Оффрэ, но он очень стар. И не любит чересчур себя затруднять.
— Здесь всех лечу я, — сказал священник. — Если уж дела обстоят совсем плохо, я отправляю больного в Киброн. Но вы, наверное, не знаете, что из-за непогоды мы по полгода бываем полностью отрезаны от материка. Однако надо как-то выходить из положения.
Хозяин открыл регистрационную книгу и начал медленно записывать под диктовку Мэнги: «Мэнги Жоэль, родился 8 февраля 1938 года», а священник продолжал:
— Фердинанд практически не встает. Вот уже несколько месяцев, как он вообще не выходит из дому. За ним ухаживает Мари. Печальный конец. Вы сумеете найти его дом? Хотя у нас тут не заблудишься. Он предпоследний слева, если идти в глубь острова. А ваш дом стоит почти напротив. Он не в очень хорошем состоянии.
Священник разговорился, стараясь вызвать Мэнги на откровенность.
— Ле Метейе сказал мне, что вы играете на саксофоне. Я хотел бы заманить вас к себе. С тех пор как сломалась наша фисгармония, старый Менанто во время мессы играет на аккордеоне. Жалкое зрелище. Но я очень сомневаюсь, что вы станете ходить на мессу: ни в одном из Мэнги сроду не было и крупицы веры. И все-таки подумайте над моим предложением.
Мэнги поднялся, чтобы поскорее закончить разговор. Хозяин гостиницы и священник пожелали ему хорошей прогулки. Мэнги вышел, испытывая легкое раздражение. Он так нуждался в тишине! Но пока он не удовлетворит всеобщее любопытство, его здесь не примут за своего. При свете дня Мэнги легко узнал маленькую площадь, москательную лавку, где продавались в основном принадлежности для рыбной ловли, мэрию, служившую одновременно и почтой, и школой, дом священника, ступеньки которого терла, стоя на коленях, какая-то пожилая женщина. Но более всего внимание Мэнги привлекал памятник. Он почти с опаской обошел его вокруг. Кустистые брови — ну конечно же, это его дед. У отца были такие же, и когда тот напивался, они придавали ему невероятно злобный вид. В памяти Мэнги черты его предка постепенно соединились в законченный образ. Но его приводил в замешательство полный неистовства жест его деда. Мэнги лезли в голову безумные мысли. Казалось, своим жестом дед навсегда изгоняет с острова немцев. Но сам Мэнги, приехавший из Гамбурга, не походил ли и он, в свою очередь, на врага? И этот карающий жест, не показывает ли он, что Мэнги здесь чужак и что ему нет места среди местных жителей?
И Мэнги попросту сбежал. Он отправился к морю. Его не покидало чувство, что палец деда по-прежнему указывает на него — шулера, бродягу, человека ниоткуда. Стоя на крыльце гостиницы, священник набивал трубку и при этом не спускал с него глаз. В конце концов, у него оставался остров. И это у него никто не отнимет.
Мэнги обошел церковь и двинулся вдоль кладбища. Он хорошо его помнил. В их семье мужчины не отличались особой религиозностью, женщины же, напротив, были очень набожны. И поэтому после мессы его мать шла помолиться на могилы усопших, близких и чужих. Умершие принадлежали всей общине. В памяти Мэнги размытые черты материнского лица проступали как будто сквозь дымку. Зато он очень четко видел, как она преклоняет колени перед могильными плитами или ухаживает за цветниками на могилах, выдергивая сорняки. Мать вручала ему крошечную лейку, и он наугад окроплял могилы Маэ, Гурлауэнов, Тузе. Лейка была красного цвета, и у нее едва держалась ручка. Дед закрепил ее с помощью проволоки. Эта подробность внезапно пришла Мэнги на память и глубоко взволновала его. Значит, в его душе сохранились, вопреки всему, нетронутые, неповрежденные уголки. Он все яснее сознавал, что же все-таки привело его на остров. Он вернулся сюда в поисках утраченных восхитительных образов прошлого. Мэнги шел по тропинкам своего детства. Под ногами скрипела галька, которой были посыпаны дорожки. Мама каждый раз повторяла ему: «Не шуми так». Мэнги не нуждался ни в каких ориентирах. Инстинкт привел его к семейной могиле. Только теперь на могильной плите за именем его бабушки следовали еще три имени: деда, расстрелянного патриота, Ивонны Мэнги и Гийома Мэнги. Его мать. Его дядя. Что касается Жан-Мари Мэнги, его отца, паршивой овцы в семейном стаде, то его имя никогда не будет высечено на этом камне. Отца погребли в Антверпене.
