Загудел, как шмель, мотор шпиля — начали. Я нервничаю.
— Валя, осторожней! — кричу в микрофон. — Не наваливай на свой борт, только одерживай.
Не дают покоя кили, торчащие с правого борта «Загорска», они могут свернуть нам клетки.
Только бы не поднялся ветер, сейчас нам нужно вести судно очень точно.
Командует мой помощник, он покрикивает на матросов, особенно его раздражает неповоротливый толстяк Воронов. Он запутался с тросом, тяжело дышит. Втроем мы накинули несколько петель на барабан.
Наконец ввели судно, резкий всплеск — отдали буксирный трос. Носовой буксир развернулся почти на месте и скользнул под тросами между бортом судна и углом доковой башни. Молодец, капитан!
Буксир загудел на прощание и растворился в ночи, видны только снопы искр из его дымовой трубы.
«Загорск» в пространстве между доковыми башнями. Матросы опускают мягкие плетеные кранцы. Пятна света от прожекторов осветили и проржавевшую помятую обшивку «Загорска», лица матросов, капитана на крыле рубки и долговязого лоцмана в кожаном пальто.
Я пошел в пульт управления, надо было проверить, все ли готово у электриков.
Окна пульта открыты, и по гудению шпилей, по скрипу тросов, по голосам я продолжаю ощущать путь судна.
У пульта наш парторг Виктор.
— Ну и боцман, опять поленился завести дополнительный трос. Ведь это же не обычное докование! Здесь начеку надо быть! Распустился совсем, — ворчит он.
— Валя, — спросил я, — со среднего завел уже?
— Завожу, — крикнул он.
— «Завожу»! — возмутился Виктор. — Наверное, и не думал!
На судне перенесли трос на корму, передавали его через надстройки.
— Поджимайте к борту, сколько можно говорить! — закричал мой помощник.
Я побежал, перепрыгивая через тросы, туда, где был натянут тонкий отвес: надо довести судно до него, потом отжать. Прожекторы поймали отвес в перекрестье.
Чтобы лучше увидеть, как движется судно, я встал на переходном мостике. Теперь боцман дал слабину, мы выводили судно по центру. Виктор из пульта замахал руками — хватит. Еще какие-то полметра. Стоп.
Тросы вытянулись. Я видел, какого труда стоило удерживать их. Кряхтел Петров, обеими руками вцепился во вьюшку Воронов, только боцман стоял не напрягаясь, придерживая трос ногой, для страховки просунув во вьюшку кусок доски. Когда вернулся в пульт, электрики уже включили щит, на котором загорелись зеленые и желтые лампочки. Можно начинать подъем.
Я повернул переключатели, и на всем стометровом пространстве дока начали вращение приводы клинкетов. О том, что они открылись, сообщили лампочки: погасли зеленые, загорелись красные. Щит был похож на огромное электропианино. Я взглянул на часы: было ровно два часа ночи.
— Дай закурить, — попросил я Виктора. Мне, как всегда, не хватало пачки, и мои пробеги по палубе усеяны окурками «Беломора».
— Побираешься, — сказал Виктор, всунул мне в зубы сигарету, щелкнул пистолетом-зажигалкой.
Я задымил над приборами, вглядываясь в дрожащие стрелки. Виктор выключил свет, чтобы лучше было видно пространство за окнами, где в черной воде втиснулось в док обтекаемое тело судна.
— Ну вот, — сказал мой помощник, входя в пульт, — мельтешили, суетились, все ерунда! Корму прихватило без звука. Не такие суда поднимали, а это что — пустяки.
Он сел за столик и начал с Виктором разговор о картошке, о том, пора или не пора ее сажать и у кого лучше огород.
Медленно шел подъем, кончилась сигарета, заразительно зевнул Виктор.
Я вдруг почувствовал, что здорово устал, особенно ноги сдали, сейчас бы прилечь, вытянуться.
— Холодает-таки, — сказал мой помощник, прикрывая окна.
И вдруг истошный вопль: «Кренимся!» Это закричали на судне.
— Кренится! — крикнул боцман.
Я уже сам увидел, как плоский борт «Загорска» косо надвигался на окна пульта. Неужели этот торчащий поломанный киль уперся в клетку? Если так, надо срочно погружаться и все начинать сначала, иначе продавит палубу дока. Казалось, что крен достиг предела, и ничем уже не остановишь падение, и вот-вот обнаружится хрупкость стекол пульта и малая прочность бетонных башен дока, которые медленно начнут разваливаться. Вот оно — наказание за самонадеянность. Только без паники.
— Сообщите крен, капитан, — стараюсь говорить как можно спокойнее.
— Крен десять градусов.
— Десять градусов — ерунда, — сказал мой помощник, — у нас до двадцати «Полесск» доходил, и то ничего.
— Борис Андреевич, что вы медлите, — крикнул Виктор, — надо срочно грузить док!
— Раскудахтался, пустяки, а он орет, — сказал мой помощник.
Все у него пустяки, он видел вещи пострашнее, которые наше поколение представляет смутно: в сорок втором его чуть не расстреляли, в сорок третьем он бежал из концлагеря — после такого нервничать по пустякам не стоит.
Да, главное — сохранять спокойствие и не суетиться, люди ждут моего решения. За эти три года они привыкли верить мне так же, как и я им. Нельзя трусостью подрывать их доверие. Прошло несколько долгих секунд.
Мы продолжали подъем. Судно начало выравниваться. Сначала незаметно для глаза, потом резкий рывок на другой борт, несколько колебаний, вот, кажется, все замерло. Так и есть.
